Владимир Васильев 
Чёрная эстафета

Смерть или Слава – 2

Владимир Васильев
Черная эстафета

Этап первый: Войцех Шондраковский, Homo, Офелия – Набла Квадрат.

Бар назывался просто и незамысловато: «Волга».
Войцех хмыкнул. Он‑то знал, что означает подобное название. Но много ли людей в сфере влияния Земли могли похвастаться подобным знанием?
Сомнительно, что больше нескольких миллионов.
А вот чужие, скорее всего, запомнили планету Волга накрепко: именно там сто пятьдесят лет назад завязались события, благодаря которым люди из отсталых и презираемых дикарей в одночасье превратились в одну из сильнейших рас Галактики.
Кроме того, на материнской планете человечества существовала река, издревле именуемая Волгой. Наверное, по названию этой реки была когда‑то наречена и планета Волга, дом Романа Савельева и Юлии Юргенсон.
Этих людей теперь знала вся Галактика. От технократической элиты а'йешей до последнего забулдыги периферийной земной колонии. От невозмутимого Роя до «поющих скелетов», шат‑тсуров, самых, наверное, отпетых разгильдяев в обозримой части Вселенной. Людей – знала. Но вот имя далекой планетки, погибшей сто пятьдесят лет назад, успело забыться.
Время беспощадно к памяти.
Войцех решительно выплюнул на тротуар полупустую капсулу «бреда» и шагнул к перепонке.
Перепонка, едва Войцех ее коснулся, расслоилась и пропустила посетителя в полутемный зал, а потом почти мгновенно затянула разрыв и отсекла бар от улицы. Стало темнее; а звуки приобрели ни с чем не сравнимую отчетливость и объемность. Бар был явно оборудован сурраундом. Это несколько удивило Войцеха – подобные места редко тратятся на дорогостоящую технику.
Не то чтобы «Волга» слыла притоном или сомнительным заведением: больше всего этот небольшой бар при втором по величине космодроме Офелии походил на помесь биржи труда с фрахтовочной конторой. Здесь можно было нанять корабль, который доставит заказчика куда угодно. Или, наоборот, наняться на корабль с целью подзаработать – если ты специалист‑астронавт, конечно. Можно отправить груз или получить отправленный. Здесь нетрудно выяснить судьбу и местонахождение любого из десятков тысяч людских кораблей, кроме, разумеется, военных. А, впрочем, и судьбу военных зачастую удается выяснить, проявив некоторую настойчивость.
На космодроме или в агентстве аналогичные задачи решались не сложнее и не легче, нежели в «Волге». У любого связанного с космосом и полетами человека или инопланетянина давно установились предпочтения – куда идти в первую очередь.
Войцех выбрал для себя бары. С самого первого фрахта.
Его небольшой кораблик, носящий игрушечное имя «Карандаш», не годился для серьезных фрахтов. Ну сколько груза можно впихнуть в малыша с массой покоя всего в полсотни регистровых тонн? Поэтому Войцех подвизался в секторе разовых контрактов с частниками. Дело не особо прибыльное, зато чаще всего спокойное и надежное.
Риска Войцех не то чтобы избегал – просто всегда стремился свести к самому минимуму. Увы, даже минимум известного риска иной раз оборачивался такими передрягами, что человек с менее крепкими нервами успел бы не раз поседеть. Войцех в свои двадцать девять седым стал лишь наполовину, причем издалека его выбивающаяся из‑под неизменной кепочки шевелюра казалась просто пепельной. Можно было даже решить, будто он красится. Но вблизи становилось заметно, что в аспидно‑черные волосы просто вкраплено столько же седых.
Бар казался полупустым; над матовыми перегородками, отделяющими кабинки одна от другой, поднимались облачка сигаретного дыма. Войцех выбрал столик посреди зала, в стороне от кабинок. Щелчком пальцев позвал официанта – живого, кстати, а не автомата. Официант подходить не спешил, только покосился на Войцеха, и вновь вперил взгляд в кого‑то, скрытого за перегородкой.
Впрочем, Войцех тоже не спешил. Когда официант соизволил подойти (минут через пять), Войцех заказал «Траминер Офелии» – вино, которое очень любил, и дежурное блюдо с непроизносимым местным названием.
Когда принесли вино, Войцех выставил на столик хромированную табличку с названием своего кораблика: «Карандаш. 50 рег. тонн.»
Все. Теперь всем ясно – он пилот, ожидающий клиента. Яхтсмен‑одиночка, сорвиголова, космический бродяга. И грузоподъемность его скорлупки тоже всем понятна.
Сидеть предстояло долго – поэтому Войцех и не спешил.
Ближе к вечеру в бар начал стягиваться народ – днем дела решаются в основном на космодроме. Зато вечером – здесь. А терпения любому яхтсмену‑одиночке не занимать.
Одну из кабинок покинули свайги, похожие на гигантских гекконов в комбинезонах. Сразу четверо. «Интересно, – подумал Войцех, – что они заказывали? Рыбу?»
Об этих созданиях Войцех знал не больше и не меньше, чем любой человек. Раса разумных рептилий, одна из сильнейших в Галактике. Наряду с людьми.
Когда‑то их Галерея держала в повиновении всех свайгов во всем обозримом космосе да плюс несколько рас‑сателлитов. Увы, знакомство с человеческой цивилизацией не прошло даром для всего союза – так уж случилось, что в обмен на технологическое могущество союз перенял все самое низкое и отвратное, что нашлось в обиходе у людей. Преступность, контрабанду, леность, ложь, предательство…
Помойка почему‑то всегда разрастается неимоверно быстро. Просто теперь на помойке преобладают не стружки, тряпки и объедки, а пластик, кремнийорганика и биологические нейрочипы‑вытяжки. Это все, что изменилось со времени вступления Земли в союз – консистенция мусора, да размеры помойки.
Увы.
Относительно мало изменились лишь а'йеши – разумным кристаллам трудно перенять земные пороки. Впрочем, эти холодные во всех смыслах создания вознесли искусство контрабанды на такую высоту, какая не снилась в свое время китайцам и русским.
Единственный, кто не изменился вовсе – это Рой. Но Рой всегда был вещью в себе, его плохо понимали остальные расы.
Что же касается свайгов, азанни и цоофт – этот великий некогда триумвират с момента окончательной победы над нетленными приобрел столько человеческих черт и привычек, что даже сферы влияния Земли и колоний, Галереи Свайге, Пирамид азанни и триады цоофт как‑то размылись и смазались, постепенно вообще сливаясь в одну.
Войцех размышлял, потягивая вино. Дежурное блюдо он давно проглотил – оказалось, кстати, очень вкусно.
Союз развалился на две неравных части – на космос людей, птичек и рептилий, некую аморфную общность без особых законов и правил; и на острова влияния а'йешей и непостижимого во всех отношениях Роя. Войцех придерживался мысли, что только присутствие в Галактике общего противника – нетленных – сплачивало союз на протяжении долгих лет. Исчезла угроза, и союз немедленно стал трещать по всем швам. Четыре расы начали стремительную ассимиляцию культур, одна склонилась к окончательной изоляции, а замерзшие кристаллики с воодушевлением принялись обделывать собственные делишки по не всегда корректным рецептам землян. Понятно, что а'йешей в первую очередь интересовали совершенно другие планеты, нежели кислорододышащих. А если нечего делить, процветает не война, а торговля и контрабанда.
Войцех с большой охотой согласился бы доставить какой‑нибудь груз а'йешам. Или от них – куда угодно. Сотрудничество с бывшими технократами сулило самые высокие прибыли, Войцех не раз в этом убеждался.
Жаль, что на Офелии такой выгодный фрахт вряд ли светит.
Первый потенциальный клиент подрулил к нему часа за два до официальной перемены даты, до местной полуночи. Рослый детина с повязкой на глазу. Войцех заметил, что повязка детину стесняет, что непривычен он к подобной детали на лице, а значит нацепил ее только для маскировки.
Болван. Какая уж тут маскировка! Но вслух Войцех, разумеется, не высказал ни слова.
– Фрахт? – без обиняков начал детина.
– Фрахт, – кивнул Войцех.
– Полсотник? – детина скосил свободный глаз на табличку; при этом повязка на втором глазу явственно шевельнулась.
Вторым глазом детина тоже двигал. Под повязкой.
– Полсотник, – подтвердил Войцех, потихоньку исполняясь досадой. Написано ведь все на табличке, чего переспрашивать?
Детина грузно присел за столик; пластиковое кресло под ним жалобно скрипнуло.
– Давно летаешь? – осведомился он.
– Капитаном – шесть лет, – несколько более сухо, чем следовало отозвался Войцех.
В принципе, клиент имел полное право на подобные расспросы перед тем, как заключить сделку, но Войцех всегда недолюбливал вот таких дотошных и занудных.
Группу крови бы еще выспросил…
– Шесть? – детина склонил голову набок. – Да во сколько ты начал‑то, а, приятель?
Войцех подчеркнуто неторопливо отхлебнул из бокала. Потом поднял взгляд на застывшего в ожидании ответа собеседника.
– Тебе лететь? Или тебе исповедоваться?
Детина хмыкнул, что‑то прикидывая в уме. Именно в этот момент Войцех определил сумму, ради которой станет связываться с этим скользким типом.
Пятьдесят штук. Независимо от расстояния. Пятьдесят тысяч пангала. По штуке на каждую регистровую тонну «Карандаша»…
– Ладно! – детина ухмыльнулся. – Есть груз на Селентину.
– Контрабанда? – в лоб спросил Войцех и детина сразу заозирался, словно суслик вдали от норы.
– Да тише ты! – он понизил голос и украдкой вытер лоб.
«Новичок, – заключил Войцех. – Зеленый и лопоухий…»
– Пять штук! – продолжал шептать детина. – Половина вперед. Груза – две с половиной тонны, с грузом кроме меня двое. Берешься?
Войцех растянул губы в улыбке – поневоле она оказалась снисходительной. Сначала он хотел ответить грубо и ехидно, но почему‑то не сделал этого.
– Слушай, парень… – сказал он неожиданно мягко. – Ищи новичков, а? За такие слезки я тебя даже до местной луны не повезу.
Насчет луны Войцех, конечно, хватил. Пассажира до луны он отвез бы и за паршивую сотню, потому что горючего при этом истратил бы от силы на полпана. Ну, еще десятку‑две сожрали бы космодромные процедуры. Так что чистая прибыль от такого мини‑рейса составила бы семьдесят пять‑восемьдесят пан, а на эти деньги можно купить горючего на будущий рейс – под завязку, так, чтобы полгалактики пролететь, куда‑нибудь в пограничные владения Роя.
– Семь штук, – страшным шепотом предложил детина и проникновенно уставился на Войцеха свободным глазом.
– Хе‑хе! – сказал Войцех, откинулся на спинку кресла, натянул кепку на самые глаза и скрестил обе руки на груди. Он знал, что ведет себя нагло, но если не вести себя нагло – этот дурень еще долго не отвяжется.
– Восемь! – прошептал детина.
– Семьдесят пять, – с невозмутимостью биржевого титана сказал Войцех. – И ни паном меньше.
Детина с уважением отшатнулся. Встал, с грохотом отодвинув кресло, дернулся было в сторону, но потом все же задержался на миг.
– Ты подумай…
И ушел в полутьму зала.
Войцех сделал добрый глоток – он был чрезвычайно доволен собой.
– Браво! – произнесли прямо у него над ухом. Войцех от неожиданности вздрогнул.
Невидимый зритель сдержанно поаплодировал, оставаясь по‑прежнему невидимым. Он скрывался за синеватым конусом света, падающим от длинного волновода с насадкой‑призмой на конце. Волноводы свисали с потолка зала без всякой системы, в самых неожиданных местах.
– Браво, капитан! Вы явно знаете себе цену.
Первым порывом Войцеха было встать и шагнуть в четко очерченный синеватый конус, приблизиться и рассмотреть того, кто с ним заговорил. Но Войцех усилием воли подавил этот порыв и остался на месте. Если он знает себе цену, не стоит сбивать ее. Поэтому он остался в кресле.
Спустя несколько секунд Войцех понял, что повел себя правильно: незнакомец показался сам. Высокий, на добрую голову выше Войцеха, закутанный в непроницаемый плащ. Лицо его все еще оставалось в тени, синеватый свет падал вдоль шевелящихся складок плаща и лежал на полях файетской шляпы‑зонтика.
Он пододвинул к себе кресло, в котором еще минуту назад сидел детина с повязкой на глазу и бесшумно сел. Затем снял шляпу и небрежно уронил ее на столешницу.
Движения незнакомца были быстры и порывисты.
Войцех сразу понял, что это не человек – огромные глаза с вертикальными зрачками и необычные обводы скул, удлиненная нижняя челюсть и почти полное отсутствие носа. Это был также не свайг, не цоофт, и не малыш‑азанни, конечно.
Войцех вообще не сумел определить – к какой расе принадлежит незнакомец.
Но не спрашивать же его об этом?
– Семьдесят пять тысяч? – переспросил незнакомец. – Это хорошие деньги, но все же, мой друг, недостаточные для такого бравого яхтсмена, как Войцех Шондраковский. Разве нет?
Войцех нахмурился. Этот тип откуда‑то знал его фамилию. И наверняка фамилия – это было не единственное, что незнакомец о нем знал.
– А вы можете предложить больше за один рейс? – уклончиво ответил Войцех.
– Могу, – тонкие губы незнакомца расплылись в жутковатой улыбке, и Войцех волей‑неволей увидел два ряда мелких ровных зубов. – Могу и предлагаю. Пятьдесят миллионов пангала.
Войцех сразу расслабился.
Псих. Это не клиент – это просто псих.
Имея пятьдесят миллионов пан Войцех мог бы до конца дней не работать и все это время если не купаться в роскоши, то весьма широко жить на одни проценты.
– Кредитка у вас, конечно же, с собой? – спросил незнакомец прежним тоном. – Не бойтесь, я не сумасшедший.
Он вызвал на стол плоский терминал с клавиатурой и двумя пазами считывателя. В один паз он вставил кредитную карточку «Sveneld» – одной из трех богатейших корпораций обитаемого космоса.
– Вставляйте и вводите пароль прихода, – предложил незнакомец.
Войцех криво усмехнулся. Вот так недотепы и ловятся – берут деньги, а потом ими можно вертеть как угодно.
Незнакомец снова расцвел своей жутковатой улыбкой.
– Не бойтесь. Это не аванс – это просто оплата наших с вами переговоров. Вы конечно фиксируете наш разговор – я, кстати, тоже – так вот: эта финансовая операция ни к чему не обязывает ни одну из сторон. При любом исходе переговоров переведенные деньги остаются вашей, Войцех, собственностью, а я не собираюсь иметь к вам никаких претензий.
«Вот это другое дело, – подумал Войцех и вставил во второй паз свою кредитку. – Сколько он мне кинет, интересно?»
Он набрал пароль прихода – незнакомец деликатно глядел в другую сторону. Впрочем сам по себе пароль еще ничего не значил. Во‑первых, с его помощью можно было только положить деньги на счет. Во‑вторых, клавиатура одновременно со вводом проверяла рисунок папиллярных линий на кончиках пальцев и личный биокод.
Над клавиатурой раскрылся слабо светящийся куб.
Незнакомец тоже ввел пароль и запустил трансфер. Со счета такого‑то на счет Войцеха перевелась некоторая сумма.
Некоторая.
Один миллион пангала. Ни больше ни меньше.
Войцех, оцепенев, таращился в куб, на светящиеся ровненькие цифры.
1 000 000 pG
Незнакомец выщелкнул карту и упрятал ее куда‑то под плащ.
Войцех дрожащими руками обнулил терминал и проверил остаток на своем счету.
Все сходится.
1 004 862,47 pG
Какие‑нибудь пять минут назад на его счету лежало чуть менее пяти тысяч – два‑три месяца нормальной жизни.
Теперь он мог бы бездельничать несколько лет.
– Итак, – в очередной раз улыбнулся незнакомец. – Продолжим?
Войцех мучительно соображал – как себя вести. Отказаться от дальнейших переговоров? Но ведь его за такие потраченные впустую бабки просто прихлопнут. Если тут ворочают миллионами – то какие же киты замешаны? Какой‑то капитан крошечной яхты, это даже не бродячий пес, которого можно безнаказанно пристрелить. Это букашка на тропе. Это пыль.
– Простите, – Войцех едва ворочал враз пересохшими губами. – Я закажу еще вина. Вы пьете «Траминер»?
– С удовольствием! – сказал незнакомец.
Официант оказался у столика едва ли не раньше, чем Войцех успел поднять руку.
Дрожащие пальцы Войцеха сомкнулись на прохладном пластике стакана. Изо всех сил яхтсмен‑одиночка старался подавить смятение и хотя бы казаться совершенно спокойным.
– Итак, – незнакомец светским жестом поднес к тонким губам стакан и пригубил «Траминер». – Понятно, что мне от вас нужна вполне конкретная услуга. Доставить определенный груз в определенное место. Плюс маленькое усложнение: за грузом тоже придется слетать, потому что он не здесь, не на Офелии.
– Я могу узнать – где? – осторожно справился Войцех.
Незнакомец едва слышно хмыкнул в свой стакан.
– Конечно, можете. Вам ведь туда лететь, не так ли?
Он снова приложился к вину и довольно почмокал губами – совсем как человек.
– Груз в данный момент находится на одной из дальних баз цоофт, юго‑восточный сектор, система Набла‑Квадрат. Знаете где это?
Войцех кивнул. Набла Квадрат… Далеко, черт возьми. Очень далеко. Это даже не соседний спиральный рукав – это за ядром, в исконных владениях чужих. Даже не в диске – в одном из шаровых звездных скоплений «ниже» основного галактического диска. Вполне возможно, что люди в окрестностях Набла Квадрат не появлялись никогда. Десятка три пульсаций, не меньше. Причем на пределе.
– Подробные координаты на этом диске, – незнакомец выудил из‑под плаща кругляш астрогационной инструкции. – Я позаботился о совместимости с системами вашего корабля.
Пробормотав благодарность, Войцех потянулся за диском. Тоже земной, и тоже «Sveneld». На всякий случай Войцех запомнил это.
– Пароли на швартовку и код груза на этом же диске.
– Швартовку? – переспросил Войцех. – Это что, космическая станция?
– Да, исследовательский модуль цоофт. Вас примут в зоне нулевого тяготения. И советую не задерживаться со стартом, ученые‑цоофт долго не остаются в одних и тех же местах.
– Понятно… Груз габаритный?
– Не особенно. Два уна на три и на семь. В метрах это…
– Спасибо, я понял, – перебил клиента Войцех. – С документами проблемы будут?
– Ни малейших. Груз не содержит запрещенных к транспортировке веществ, носителей информации и реализованных технологий. Кроме того, таможенные ограничения распространяются только на обитаемые планеты и крупные орбитальные поселения, а ваша дорога будет лежать большею частью вдали от обитаемых мест. Относитесь к грузу как… как к саркофагу, например. Или как к холодильной камере.
Войцех впервые осмелился пристально поглядеть в глаза незнакомцу.
– И, надо полагать, этот саркофаг не пуст? – тихо спросил он.
– Надо полагать, – согласился незнакомец ничуть не смущаясь. – Но упаси боже (так, кажется, говорят земляне?) упаси вас боже от попыток вскрыть саркофаг. Вот это – по настоящему опасно. Если же его не трогать – ваш рейс ничем не будет отличаться от заурядного туристического круиза. Вы меня понимаете?
– Понимаю, – с готовностью кивнул Войцех. – Отлично понимаю, особенно в свете размеров гонорара…
– Кстати, о гонораре. Остаток, а именно – сорок девять миллионов пан – вам выплатят в конечной точке полета, сразу после того, как целый – повторяю – целый и неповрежденный саркофаг без следов попыток вскрытия окажется в указанном на диске месте. Это где‑то в сфере влияния Роя, я точно не знаю.
«Даже он не знает, – подумал Войцех. – Или просто делает вид, что не знает.»
– Каждый новый отрезок пути будет проясняться после завершения предыдущего – диск записан соответствующим методом. Предварительные расчеты астрогационному компьютеру будут сбрасываться по той же системе, окончательные произведете сами сообразно с текущим моментом.
– Сроки? – поинтересовался Войцех.
От его испуга и нерешительности не осталось и следа. Клиент вел себя как обычный клиент, единственной странностью оставался непомерно большой гонорар. Вероятно, загадочных хозяев саркофага категорически не устраивает огласка, любое стороннее любопытство. Что ж… Войцех умел быть нелюбопытным. Будет и сейчас, тем более за такие‑то бабки.
Правда, оставались сомнения, что заплатят оставшиеся деньги. Но даже если и не заплатят – целый лимон уже на его личном счету. Это и сам по себе немаленький заработок. Ну, а если заплатят остаток – так вообще…
В общем, Войцех решил рискнуть.
– Сроки? – незнакомец обожал переспрашивать. – Сроки, бравый наш капитан, как всегда поджимают. Стартуйте прямо сейчас, не откладывая. И финишируйте чем скорее, тем лучше.
Войцеху не чужда была некоторая театральность в поступках.
– Что ж, – сказал он вставая и нахлобучивая кепочку, когда фрахт‑договор был подписан и сброшен в сеть. – Тогда я, с вашего позволения, отправлюсь на космодром…
«От, курва маць, – подумал Войцех с некоторым внутренним изумлением. – И откуда во мне эта светскость прорезалась? „С вашего позволения…“ Всего лимон пан – и ты лопочешь любезности, как лакей на приеме…»
– И вот еще что, – незнакомец не стал вставать, просто повернулся к Войцеху вместе с креслом. Голос его оставался доброжелательным и самую малость – отеческим. – Я вам сильно не рекомендую, капитан Шондраковский, теряться в межзвездной бездне. Неделя сроку – если за неделю «Карандаш» не отшвартуется на базе цоофт, огорчение наше не будет иметь пределов. Более того, линейные размеры вашего кораблика тоже потеряют всякие пределы и размажутся по достаточно обширному участку космоса. Я доступно изъясняюсь?
Войцех несколько раз кивнул.
– Доступно. Вполне доступно. Но я не намерен… теряться в межзвездных безднах. Честное слово.
– Вот и отлично, – кивнул незнакомец и поднял стакан с остатками «Траминера». – За вашу удачу, капитан!
«Гады, – подумал Войцех, старательно изгоняя холодок из груди. – Начинили „Карандаш“ какой‑нибудь взрывчатой дрянью, и вежливо намекнули…»
Но Войцех в тот самый момент, когда решил рискнуть, подготовился к подобным сюрпризам.
Кто не рискует, тот не пьет «Траминер». А «Траминер» Войцех очень любил.
– А если меня задержит что‑нибудь непредвиденное? – спросил он. – В космосе ведь всякое бывает…
– На диске есть броузер мгновенной почты, настроенный на мой терминал. Вызов будет оплачен за наш счет. Мы ведь тоже не звери, поймите. Стоит только предупредить… Но задержка тоже нас очень‑очень огорчит.
– Значит, постараюсь управиться без задержек, – вздохнул Войцех. – Прощайте.
Спустя час он уже был на космодроме.
Взлет с любой планеты – в общем‑то сущая рутина. Подключение к диспетчерской, запрос на стартовый коридор, запрос на заправщика, тестирование корабельных систем… Сотни раз уже Войцех это проделывал.
Кораблик его, малютка‑«Карандаш», сработанный лет сорок назад на одной из человеческих верфей, по меркам чужих был еще новеньким, с иголочки. Возраст некоторых рейдеров а'йешей исчислялся тысячами лет – когда их строили пращуры нынешних людей еще сбивали палками плоды с деревьев. Что в сравнении с ними миг, длиною в четыре земных десятилетия? Мгновение, недостойное даже упоминания. На «Карандаше» был смонтирован самый компактный из доступных икс‑приводов. Давняя разработка все тех же а'йешей, устройство, позволяющее обманывать пространство. Земляне процесс перелета на сверхдальние расстояния называли либо проколом, либо пульсацией, либо просто прыжком. Но все эти слова совершенно не отражали суть оного процесса. По правде говоря, из землян мало кто понимал физику икс‑прыжка, но икс‑приводы сверхмалой, малой и средней мощности уже с полвека собирались на нескольких человеческих планетах и орбитальных верфях. Большие и гигантские приводы, которые можно монтировать на суперкрейсеры и даже на некоторые астероиды, пока землянам были не по зубам. Но человечество и не строило больших кораблей. Сила людей зиждилась на армадах средних и легионах малых звездолетов. Суперкрейсеры – это, конечно, здорово. Но для штурма планет они все равно не годятся, только для уничтожения. Ценность же для воюющих сторон представляют исключительно планеты и луны, пустота сама по себе не слишком интересовала даже нетленных, древних врагов союза. Земляне в недалеком прошлом с блеском продемонстрировали всей Галактике выгодность утверждения: «Зачем уничтожать, если можно захватить и пользоваться?» К тому же, суперкрейсеры уничтожаются теми же суперкрейсерами, а вот выжечь все до единого средние корабли – задача на порядок более сложная. Мобильность, маневренность и настырность – эти три качества заставили чужих уважать человеческую тактику и стратегию космических битв.
Пока заправщик заряжал накопители топливом, Войцех пошастал вокруг корабля, внимательно осматривая обшивку. Даже в испарители влез по пояс, даже за кожух обоих антигравов взглянул. Потом, не обнаружив ничего подозрительного, вернулся внутрь, задраил шлюзы, уселся в капитанское кресло и загрузил астрогационный диск. Диск и вправду оказался записан в известном компьютерам «Карандаша» формате. Системы осмысливали и просчитывали первую пульсацию, Войцех бессмысленно пялился на индикаторы топлива.
Смешно, но топливо икс‑приводу нужно было вовсе не для того, чтобы перемещаться в пространстве. Исключительно для ориентации, для создания четкой гравитационной картины окружающего корабль пространства. Чем мощнее привод, тем в большей сфере сканировалось пространство. И тем больше для этого нужно было энергии, а значит – и топлива. И переместиться любой привод мог только в пределах отсканированной сферы. Для «Карандаша» оптимальной считалась пульсация от скользящего нуля до двухсот двадцати‑двухсот пятидесяти световых лет. При необходимости и с некоторым риском можно было «схавать» почти тысячу светолет. Но только при крайней необходимости. Суперкрейсеры теоретически могли покинуть пределы Галактики и достичь соседних, но на практике этого до сих пор никто не удосужился проделать. Даже пятерка самых развитых рас союза. Были попытки в незапамятные времена, но в разделяющей галактики пустоте оказалось слишком мало гравитационных очагов, приводы просто теряли ориентацию и начинали прыгать без всякой системы, из пустоты в пустоту, пока не заканчивалось горючее. А потом пришли нетленные, и война не оставила времени на исследования.
Конечно, для взлета и маневрирования на досветовых скоростях топливо тоже расходовалось. Но в таких мизерных количествах по сравнению с пульсациями, что подобным паразитным расходом в расчетах попросту пренебрегали.
За каких‑то двадцать лет людям стала доступна вся Галактика. Вместо крошечной сферы вокруг старушки‑Земли – миллиарды звезд и миллиарды планет. Человечество удивительно быстро привыкло к доступности самых далеких уголков Галактики. Несчастные полторы сотни лет – и из робких первопоселенцев люди стали едва ли не самой многочисленной и вездесущей расой в обжитой части Вселенной.
Удивительные фортели выкидывает иногда жизнь. Люди издавна называли подобные ситуации «из грязи – в князи».
«А ведь действительно, в князи, – подумал Войцех, все еще рассеянно пялясь на индикаторы. – Тесним мы чужих потихоньку… Даже не потихоньку – вторгаемся на их территории без особых церемоний и припираем их к стене, ничуть не заботясь о будущем. Пожалуй, это чревато…»
Впрочем, Войцех прекрасно понимал: человеческая жизнь слишком коротка чтобы сегодняшние ловкачи дотянули до момента, когда такая политика вылезет человечеству боком.
«Но ведь обязательно вылезет…»
– Заправка окончена, – прервал мысли Войцеха бесстрастный голос автомата. – Модуль отстыкован.
– Замечательно, – пробормотал Войцех, подключаясь к диспетчерскому каналу. Над пультом замелькали колонки цифр, но он не вглядывался – компьютеры «Карандаша» и космодрома договорятся между собой сами, без участия человека.
Слишком уж человек медлителен и неповоротлив для таких дел.
А потом «Карандаш» без всякого рева и ускорений оторвался от поверхности Офелии – одного из старейших человеческих форпостов – и, прорезав атмосферу, взмыл. Меньше часа – и Войцех уже болтался далеко за лунной орбитой, в обозначенной стартовой сфере.
В принципе, теперь можно было и активировать икс‑привод.
Но Войцех не спешил. Возникло у него одно неотложное дело.
Незнакомец из бара «Волга» не зря намекал, что «Карандаш» могут взорвать, если Войцех вздумает удрать с полученным миллионом. Лететь с бомбой на борту – удовольствие сомнительное. Но с другой стороны, Войцех прекрасно понимал и то, что так вот просто бомбу не обнаружишь и не обезвредишь. Внутрь корабля никто не проникал – шлюз на время отсутствия капитана опечатывался и ставился на контроль. Если бы кто‑то сумел исхитриться и открыть внешние шлюзы, это отразилось бы в логах следящей системы и на контроле. Но ни лог, ни контрольный отчет не зафиксировали попыток проникнуть на борт. Значит, если и есть на корабле бомба – она снаружи.
Где можно ее установить? Во‑первых, около топливного накопителя. Если топливо сдетонирует… Труба «Карандашу». Детонатор, конечно, нужен специфический, к нему и слово бомба толком невозможно применить. Но если высвободить за короткое время всю, или даже значительную часть энергии топлива – новую звездочку будет далеко‑о‑о видно. С поправкой на скорость света, конечно. Но Войцеху уже будет все равно.
Но у подобного варианта есть и недостатки: детонатор, а по‑простому – фазово‑импульсный атомный излучатель, настроенный в резонанс с глубинной структурой топлива – достаточно легко обнаружить даже с тем минимумом приборов, который имеется на борту «Карандаша». Войцех проверил – в радиусе нескольких световых секунд вокруг «Карандаша» имелось четыре излучателя, и все – штатные составляющие икс‑привода.
Вариант второй: снаружи, и это не один детонатор, а целиком взрывное устройство. Но снаружи Войцех не отыскал ничего достаточно большого, чтобы серьезно повредить яхте. В общем, этот вариант тоже, скорее всего, отпадал.
А вот маячок мгновенной связи снаружи прицепить могли. Вполне. Эдакую бусину и за год на обшивке «Карандаша» не отыщешь, хоть лупой вооружись. Навести же на пеленг можно что угодно, от эскадры боевых кораблей до старого тендера, начиненного все той же взрывчаткой. В этом случае Войцех просто бессилен: обнаружить маячок практически невозможно. Он может работать в произвольном режиме, плеваться импульсами раз в час или раз в сутки. Войцеху даже может повезти, и он сумеет перехватить передачу, но запеленговать ее – увы. Для этого необходимы три сильно удаленных от маячка и друг от друга сканера. У мгновенной связи свои законы.
Для очистки совести Войцех пошлялся по кораблю, особенно по грузовым отсекам. В самые дальние углы заглядывал. Безрезультатно. Если «Карандаш» и заминирован – наткнуться на сюрприз можно только случайно. Но об этом неведомые саперы, конечно же, позаботились. В общем, оставалось уповать на везение и на крепость нервов клиента. И более не медлить, ведь Войцеху отвели всего неделю на путь до исследовательской базы цоофт. И он запустил предстартовые программы.
Шут с ней, с бомбой. Войцех умел отрешаться от подобных радостей жизни. Он ведь не собирался надуть клиента, верно? Лучшая политика – это не вынуждать незнакомых инопланетян хвататься за взрыватель.
Вычислители трудились над обеспечением первой пульсации; поскольку «Карандашу» предстояло совершить добрых тридцать прыжков подряд, следующие тоже частично просчитывались. Невидимый и неощутимый пунктир курса провешивался от окрестностей Офелии в сердце шарового звездного скопления, к группе белых и желтых цефеид и старых красных гигантов, известных людям под наименованием Набла Квадрат.
В это же время во второй точке пунктира, приблизительно в трехстах световых годах от старта, в пронизанной лишь излучениями звездной пустоте, пространство начало ломаться и закипать. Еще чуть‑чуть – и «Карандаш» материализуется там, завершая первую пульсацию. Он еще не прыгнул, но прыжок вспарывает не только пространство – прыжок еще и смещает временную составляющую. В финишной сфере икс‑привод оказывается на несколько миллиардных долей секунды раньше, чем исчезает из стартовой.
В течение исчезающе короткого мгновения во Вселенной будут существовать два «Карандаша» и два Войцеха Шондраковских.
Войцех склонялся к мысли, что подобное физическое явление отнюдь не лишено каких‑нибудь побочных эффектов. Но до сих пор ученые союза не отследили ни одного побочного эффекта – и это притом, что икс‑приводом чужие пользуются уже десятки тысяч лет. Но все равно Войцех считал, что рискованные игры с реальностью не проходят даром. Когда‑нибудь где‑нибудь это измывательство над временем и пространством аукнется, и, вероятно, отнюдь не безболезненно аукнется.
Мир на кратчайший миг сжался в крохотную ледяную точку, Войцеха вывернуло наизнанку, выкрутило, словно белье в экспресс‑стиралке, размазало по бесконечности – и отпустило. Все это происходило настолько быстро, что люди не успевали понять – были ли ощущения во время пульсации приятными или же наоборот – мучительными. Накатывает молниеносный холод, словно в оторвавшемся лифте, и все заканчивается. Финиш.
За обшивкой успокаивалось поруганное пространство, приходя в нормальное состояние.
Войцех даже не знал толком – что там не так за бортом, с ним, с пространством. Кривизна ли его возрастет во время пульсации, метрика ли нарушается, или еще что – знал только, что в финишной сфере пространство сильно меняет свойства перед прыжком, и быстро восстанавливается сразу после прыжка.
Компьютеры уже вовсю трудились над второй фазой: ориентирование по известным гравитационным очагам, учет погрешностей, поправки к первоначальному курсу, стабилизация в новой точке, переориентация, маневрирование, снова переориентация, вычисление второго прыжка…
На это обычно уходит от сорока минут до четырех часов.
Ну, вот, пожал‑те, сбой.
Все‑таки автоматы при всем своем совершенстве ни на что не годны без вмешательства человека!
Войцех пододвинул к себе клавиатуру. Нуте‑с, поглядим что так озадачило всемогущего кристаллического астрогатора…
Минут через пять Войцех разобрался – сетка гравитационных привязок, естественно, менялась со временем, и с двух разных базовых маяков пришли отличные друг от друга поправки. Выяснить которая из поправок была истинной и удалить ссылки на устаревшую не составило особого труда.
Все, пыхти дальше, железяка…
Войцех по старинной человеческой привычке именовал корабельные автоматы железяками, хотя металлов в них содержалось едва ли процентов десять. В основном – вырожденные кристаллы, пластики и керамика.
Второй прыжок.
Третий.
Четвертый.
От холода ломило голову – словно хлебнул из альпийского ручья и струя пронзительной свежести ударила в мозг, да так и замерзла колючей сосулькой.
Пятый.
Шестой.
За это время Войцех успел дважды подкрепиться, поспать, еще раз вмешаться в работу автоматики, посмотреть фильм и запись вчерашнего баскетбольного матча, починить кондиционер в грузовом отсеке – а то мало ли, вдруг саркофагу незнакомца критичны окружающие условия…
Седьмой…
К границам скопления «Карандаш» вышел на исходе четвертых суток от старта с Офелии. К Набла Квадрат – в первой четверти пятых суток. В отпущенный заказчиком срок Войцех уложился с хорошим запасом.
– Фу, – сказал он когда пространство в финишной сфере после пульсации угомонилось и вместо дикой спектральной феерии в иллюминаторах снова засияли обычные – на вид – звезды, – ну, где тут база наших уважаемых пташек?
Сканеры ощупывали пустоту, отыскивая тело заданных пределов массы и линейных размеров. Войцех лениво клацал по клавиатуре, отсеивая ложные объекты.
База отыскалась на стационарной орбите в трехстах миллионах километров от тусклого красного гиганта, одинокого и дряхлого. Это чудовище по размерам раза в полтора превышало Антарес – земное Солнце рядом с ним выглядело бы песчинкой около баскетбольного мяча. С базы цоофт открывался совершенно неповторимый вид на космос – с одной стороны необъятный багровый диск, занимающий почти весь обзор, с другой – сплошная красная муть, сквозь которую пробивается свет только наиболее ярких звезд.
Войцех запустил передатчик на автоматический повтор пароля и, не теряя зря времени, пошел на сближение.
Довольно быстро ему ответили на интере:
– «Карандаш», видим вас, пароль опознан, примите данные на швартовку…
– Принимаю.
Комп впитал переданную с базы информацию и немедленно рассчитал оптимальный режим подлета.
– Да, – философски вздохнул Войцех, невнимательно глядя на капитанский пульт. – И вы без людей лишь груда железа, и мы без автоматов никуда…
В иллюминаторах цвел кровавыми отблесками безымянный красный гигант – зрелище было настолько же величественным, насколько непривычным.
«Интересно, – подумал Войцех. – Я первый из людей, кто видит его вблизи или нет? Вполне возможно, что первый.»
Швартовка прошла как по маслу – да и не было в процессе швартовки ничего сложного или сверхъестественного. Рутина. В сущности, это то же самое, что подойти к креслу и сесть в него. Любой из нас проделывал подобное не раз.
«Карандаш» застыл в невидимых лапах гравитационного захвата, створки шлюза сомкнулись и в причальный док закачали воздух. Воздух родины цоофт, конечно, но люди могли им дышать без ущерба для здоровья – он мало отличался по химическому составу от воздуха Земли, Офелии или Селентины.
Посреди рубки возник цоофт в рабочем комбинезоне – конечно же, это было всего лишь объемное изображение.
– Hi, homo, – сказал чужак по‑английски. Довольно чисто – для инопланетянина.
Цоофт был похож на гротескную помесь человека со страусом. Маленькая лысая голова совершенно без ушных раковин, зато с клювом; длинная тонкая шея; покатые, едва обозначенные плечи; туловище, которое выглядело скорее шарообразным чем продолговатым; и длинные мослатые ноги – особенно Войцеха убивали узенькие штанины комбинезона. К тому же чужак явно пользовался магнитными ботинками в зоне нулевого тяготения, потому что стоял далеко не вертикально, а сильно накренясь вперед.
– Hi, zoopht, – отозвался Войцех в меру приветливо. – Speak russian?
– No, english only.
– Тогда на интере, – перешел на общий язык Войцех. – Я английский хуже интера знаю.
– Ладно, – беспечно ответил цоофт. – Код груза мы уже считали. В описании стоит гриф экстренной срочности. Ты задерживаться будешь?
– Нет, не буду. Заправлюсь только.
– Понял. Открывай отсеки, сейчас погрузим.
Рядом с чужаком, на заднем плане, прошли еще двое, смешно переставляя обутые в спецобувь ноги, причем дальний даже не уместился в трансляционный ствол и поэтому Войцех видел его только частично. Снаружи, на пирсе, уже торчал робот‑погрузчик с сероватым монолитом в гравизахвате.
«О! – подумал Войцех. – Они уже и саркофаг мой притащили…»
С противоположной стороны к «Карандашу» аккуратно подруливал заправщик.
Войцех оттолкнулся от поручня и подплыл к пульту. Прямо над панелью парил утерянный на прошлой неделе ран‑датчик, помигивая зеленым глазком. Сгинул в какой‑то из щелей, а теперь невесомость его отыскала…
Отловив датчик, Войцех вскрыл грузовой отсек и разблокировал приемный створ накопителей. Заправщик и робот с саркофагом тотчас занялись делом – каждый своим, а Войцех тем временем вставил в паз считывателя кредитную карту и набрал на клавиатуре пароль расхода.
Никто не станет заправлять даром. Тем более – чужака.
– Готово, – цоофт смешно пощелкал клювом. – Значит, так: швартовка – пятнадцать, погрузка – пятерка, горючка… э‑э‑э… двадцать три сорок семь, доковый сбор – пятерка, страховка – пан. Вода, провизия, воздух не нужны?
– Нет, – Войцех зевнул.
– Итого с тебя… Сорок девять сорок семь.
– Полтинник для ровного счета, – буркнул Войцех. – Цены у вас тут, однако…
– Это ж база, а не космодром, – цоофт снова щелкнул клювом, повернул голову и совершенно по куриному уставился на Войцеха одним глазом. Теперь стал заметен вживленный под ушным отверстием чужака нейрочип.
«50.00» – набрал на клавиатуре Войцех и шлепнул по Enter'у. Потом экономным движением выщелкнул карту.
– Давай отходную, – буркнул он чужаку. Тот потянулся куда‑то за пределы ствола. Войцех тоже отдал инициативу яхтенному компьютеру, а сам пошел проверить груз. Из дока «Карандаш» все равно выведут на гравизахвате – чужие предпочитают потратиться на энергию и не рисковать. Мало ли лихачей среди homo – а разгерметизация доков может влететь в такую сумму, что ой‑ей‑ей…
Перед люком из кабины в грузовые отсеки успокаивающе зеленели огоньки датчиков герметичности. И внутренние, и внешний. Войцех удовлетворенно хмыкнул и ткнул пальцем в замок. Рубочная сегментная перепонка скользнула в межпереборочные пазы; потом – наружная, и из кабины в твиндек открылся круглый ход.
Твиндек напоминал короткую гофрированную кишку, и заканчивался таким же сегментным люком. Войцех оттолкнулся от косяка и плавно пролетел вдоль твиндека.
Еще две перепонки – о Войцех уцепился за поручень уже на входе в грузовой отсек. Сейчас отсек казался пустым – только вдоль стен диковинными змеями изгибались найтовочные концы. Гравизахват гравизахватом, а крепить груз механически Войцех никогда не забывал. Были приключения, были… Сбой в энергосистеме, и привет гравизахвату. Иглы, в конце концов, скачки напряженности в момент пульсации… Это силиконовым шнурам прыжки через ничто нипочем. А тяготение – штука тонкая и на редкость непостоянная. Благодаря этому и стали возможны межзвездные путешествия.
Саркофаг обнаружился в центральном захвате. Аккуратно зафиксированный – роботы тупы, но исполнительны, этого не отнимешь. Ну‑ка, ну‑ка…
Войцех приблизился, близоруко щуря глаза.
Продолговатый прямоугольный ящик со скругленными ребрами; в длину – два с гаком метра, метр в ширину и сантиметров восемьдесят в глубину. На одном из торцов – короткий отросток, неприятно напоминающий все ту же кишку. Толщиной с руку. Поверхность саркофага казалась и гладкой и шероховатой одновременно, скорее всего и‑за чешуйчатой структуры: каждая чешуйка гладкая, но наложение чешуек друг на друга создавало впечатление иллюзорной шероховатости. И еще саркофаг был теплым.
Войцех задумчиво отнял ладонь от чешуи.
Странное это было тепло. Не тепло нагретого пластика или металла. Вовсе нет. Тепло живого существа, глубинное, трепетное, как огонек свечи на сквозняке.
Посередке верхней грани саркофага виднелась тонюсенькая риска, разделяющая грань по вертикали. Видимо, створка. И никаких внешних операторов – ни кнопок, ни разъемов, ни индикаторов… Н‑да. Ну и груз! Эдакий здоровенный чемодан крокодиловой кожи. Только без ручки. Но зато с выхлопной трубой.
Вздохнув, Войцех потянулся за плавающим хвостом найтовки. Привычно захлестнул диковинный ящик тремя петлями, на почтовый манер, закрепил свободный конец и выбрал слабину. Все, теперь даже если гравизахват откажет, саркофагу не дано реять и громыхать внутри отсека, словно кубику в погремушке. Кто знает, что там внутри прячется? Еще испортится от тряски, заказчик осерчает… Кому это надо?
Правильно, никому. Войцех предпочитал не злить клиентов без нужды. Да и при нужде старался не злить. Он всего лишь яхтсмен, извозчик. Какое ему дело – что там, внутри?
Никакого. Абсолютно никакого.
Насвистывая, он оттолкнулся от саркофага и пустился в обратный путь, в кабину. Когда Войцех пролетал по твиндеку, «Карандаш» дрогнул – цоофт вели яхту к внешнему шлюзу базы. А когда капитан впорхнул в рубку сквозь иллюминаторы уже лился тускло‑багровый свет безымянной звезды‑гиганта.
– Эй, хомо! – донеслось по связи. – Счастливого полета!
– Спасибо, – отозвался Войцех. – А вам счастливых исследований…
Но диспетчер‑цоофт не услышал слов человека – он уже отключился.
Спустя минуту ожила локальная гравиустановка и забавное, но слегка раздражающее состояние невесомости закончилось. Войцех отстегнулся от кресла и переинитил в драйве диск с курсом.
– Ну, – провозгласил он бодро. – Куда летим на этот раз?
Драйв бесшумно пережевывал данные.
«Амазонка, – сообщил астрогатор. – Двадцать три тысячи двести семнадцать световых лет. От шестидесяти пяти до семидесяти пяти прыжков. Предполагаемый расход горючего – семьдесят шесть процентов.»
– Прилично, – вздохнул Войцех, пробежав взглядом по строчкам, что возникли над пультом. – Четверть диаметра Галактики. Недели две пути, если не больше. И это еще не финиш…
На самом деле его путь не совпадал с основной плоскостью чудовищной спирали. Сейчас Войцех находился изрядно «ниже» главного диска Галактики, толщиной около восьми тысяч светолет. Понятно, что границы диска были весьма условными, но достаточно явными. Подавляющее большинство звезд находилось в пределах диска, и лишь весьма небольшая их часть – вне его. Вне диска было много шаровых звездных скоплений, в одном из которых и дрейфовала исследовательская база цоофт.
Система Амазонки располагалась в пределах диска, но ближе к «верхнему» краю. Вероятно, Войцеху придется прыгать по пологой дуге, огибая галактическое ядро. В сердце ядра и поныне рождаются звезды, там бушуют жесткие излучения и вырываются на свободу потоки раскаленных газов. Даже невероятно надежные суперкрейсеры чужих стараются держаться от ядра подальше. Что же говорить о малютке‑«Карандаше»?
Автоматы уже вовсю вычисляли воображаемый пунктир на карте. Естественно, с учетом мизерного изменения массы покоя. Сколько там тянет принятый на борт груз? Тонну, не меньше.
Войцех почувствовал слабое ускорение – почти неощутимое. Астрогатор выводил яхту в стартовую сферу.
– Эх, полетаем! – со внезапным воодушевлением сказал Войцех вслух и, потянувшись, встал из кресла. Ему вдруг захотелось состряпать себе праздничный ужин. Приготовить что‑нибудь эдакое… позаковыристей. Убедившись, что автоматика пока не сбоит, Войцех сунул в ухо бусину аварийной связи и пошел на камбуз.
На пороге рубки он обернулся.
– Надеюсь, – обратился он к капитанскому пульту, – хоть некоторое время ваши железные мозги обойдутся без присутствия человека.
Там, где Войцех шел, тотчас загорался теплый желтоватый свет. «Карандаш», утлая скорлупка в безбрежном космосе, давно стал домом для своего капитана, и Войцех вовсе не чувствовал себя неуютно на борту верной яхты. Его не угнетали миллиарды километров пустоты, не угнетала мысль, что свет от ближайшей звезды, около которой сейчас есть люди, доберется сюда только через тысячи лет. Для того, чтобы чувствовать нечто подобное нужно родиться и вырасти на какой‑нибудь идиллической планете. Но Войцех родился на точно такой же яхте, только чуть побольше размерами и постаромоднее. Пустота за иллюминаторами, лишь еле‑еле разбавленная искорками далеких звезд, причем все время разных, была ему так же привычна, как обитателям планет небо над головой. Он и не мыслил, что вокруг может быть что‑нибудь кроме пустоты. Пустота и одиночество – два вечных спутника яхтсмена‑извозчика.
И все‑таки он был счастлив сознавать, что вся Галактика может в любой момент лечь ему под ноги. Именно поэтому первое, что Войцех сделал, когда купил «Карандаш», это прикрепил над входом в рубку специально заказанную табличку из селентинского хризопраза. С выжженной ансайферами надписью.
“Mobilis in mobile”.
И с этого момента почувствовал себя свободным.
Не потеряв прекрасного настроения, Войцех провозился добрых три часа на камбузе, устроил себе форменный праздник живота, попутно выдув шестую часть винного запаса, оставил приборку на завтра и отправился спать.
«Карандаш» к этому моменту успел совершить две пульсации и просчитывал третью. Отложив исполнение прыжка, Войцех с чистым сердцем побрел в каюту.
Он никогда не оставлял икс‑привод активным, если ложился спать. Вероятность сбоя достаточно мала, но она все равно ненулевая. Одно дело, когда капитан бодрствует, пусть даже и возится на кухне. И совсем другое – когда спит. Войцех где‑то в самой глубине души очень боялся проснуться, и обнаружить «Карандаш» в мрачной пустоте, где не видно ни одной звезды, в каком‑нибудь нулевом измерении, за подкладкой мироздания.
Почему‑то казалось, что прыжок в ничто может произойти только когда капитан спит. Только когда живой человек не успеет вовремя вмешаться в работу автоматов. Если же за ними присматривать – ничего страшного не в состоянии случиться.
Суеверие, конечно. Но Войцеху было спокойнее придерживаться суеверия, чем спать при активном икс‑приводе.
Наверное, у каждого яхтсмена‑одиночки, у каждого человека или чужого, неразрывно связанного с космосом и полетами есть такой бзик. Иррациональный, подсознательный. И неискоренимый.
С момента пробуждения началось утро. Войцех поднялся со смутным ощущением пережитой тревоги – так бывает, когда неким недокументированным чувством улавливаешь чужой взгляд в спину или приближающуюся опасность. Ощущение было слабым и мимолетным, оно могло бы возникнуть, если бы Войцех спал где‑нибудь в общественном парке на Офелии, и случайный ночной прохожий вдруг принялся бы разглядывать спящего Войцеха. Но не очень долго разглядывал, потому что пристальный взгляд обычно Войцеха будил. По крайней мере так бывало раньше.
Чертыхаясь и проклиная дремучее подсознание, Войцех поплелся в душ. Ну в самом деле – кто может рассматривать яхтсмена‑одиночку, волею фрахта занесенного в сущую глушь, в медвежий угол Галактики? Разве что, отражение в зеркале.
«Карандаш» дрейфовал с полностью просчитанным очередным прыжком и ждал санкции капитана. Через полчасика взбодрившийся и подкрепившийся остатками вчерашнего пира Войцех привычно засел в любимое кресло перед головным пультом.
– Поехали? – с легкими вопросительными интонациями в голосе вздохнул он, активируя икс‑привод.
А потом задумался. А откуда, собственно, вопросительные интонации? Вроде как разрешения спрашиваю… И это чувство чужого взгляда еще дурацкое…
Войцеху вдруг стало на редкость неуютно в любимом кресле. На корабле словно бы завелся призрак.
Дальнейшие действия Войцеха были совершенно бессмысленными с любой точки зрения. Но он не смог себя сдержать.
В течение двух с лишним часов он с маломощным бластом в руке обшаривал все помещения «Карандаша». Самым пристальным образом, и даже логи следящей системы и контроль перестали казаться весомым аргументом. Заяц на корабле всегда оставляет следы, особенно если корабль – одиночная яхта. Капитан немедленно почувствует нарушения привычного порядка. Или привычного беспорядка. Ведь невозможно же передвигаться по кораблю и ничего не задеть, не сдвинуть, не уронить?
Грузовые отсеки Войцех сознательно оставил на потом.
Конечно, он ничего, ровным счетом ничего подозрительного не отыскал. Нигде. Ни в кабине, ни в грузовых отсеках. Единственное, что нарушало привычную на «Карандаше» обстановку – это закрепленный посреди первого грузового саркофаг. Войцех остановился в задумчивости перед ним – перед чешуйчатым параллелепипедом, неподвижным и странно теплым.
Саркофаг явно имел внутренний подогрев – он так и пребывал заметно более теплым, чем воздух в грузовых отсеках. И снова его тепло показалось Войцеху живым. Ну не могут нагретые механизмы излучать такое равномерное и глубокое тепло! Не могут.
Войцех придирчиво осмотрел щель на верхней плоскости. Тонюсенькая, тоньше волоса. Почесал в затылке, обозвал себя идиотом, но потом все же сходил в кабину за печатью, ниточкой и пластилином. Чувствуя себя не меньшим идиотом, разделил пластилин на две части, прилепил его по обе стороны еле заметной риски, рассекающей крышку саркофага надвое, пристроил нить и опечатал обе половинки.
– Ну, – с фальшивым оживлением сообщил в пустоту Войцех, – клиент ведь желал, чтоб саркофаг даже не пытались вскрыть. Вот и доказательство будет…
Дату на печати, как известно, не мог подправить даже владелец.
С неприятным чувством никому не нужной клоунады и дешевого бодрячества Войцех вернулся в рубку. Но мрачное настроение не пропадало – наоборот, словно повисло в пространстве «Карандаша» что‑то недосказанное и зловещее. Точнее даже не зловещее, а непонятное, нежданное, и потому нежелательное и самую малость пугающее.
У космических бродяг множество баек. Войцех всегда слушал их посмеиваясь, и всегда считал всех, кто в байки верит, идиотами и слабаками. Ни разу в жизни он не испытывал ни малейших неудобств на яхте. Ни на родительской, ни на паевой с двоюродным братом, ни на собственной. Войцех даже не представлял себе – как может на яхте сделаться неуютно. Это ж яхта! Дом! Выстраданный и взлелеянный!
А впервые испытав – напрягся до мурашек по коже.
Противное это оказалось чувство.
Автоматам до тревог капитана, понятно, не было ни малейшего дела. Курс рассчитывался и корректировался, икс‑привод с периодичностью в час‑два‑три зашвыривал «Карандаш» вместе с грузом и экипажем на очередной штришок межзвездного пунктира, за пару‑тройку сотен световых лет. Маленькие шажки суммировались, и вот уже «Карандаш» дрейфует в пределах галактического диска. На экранах‑иллюминаторах – сплошная сияющая муть, вычленить отдельные звезды почти невозможно. Центр Галактики, ядро. Он еще очень далек, но свет тысяч и тысяч звезд, слившись воедино, в который раз заставляет остро ощутить ничтожность человеческой скорлупки перед безбрежным космосом.
На второе «утро» Войцех первым делом поперся в грузовой отсек проверять печати. Чего он ожидал – толком и сам сказать не мог. Но печати оказались целехонькими, ниточка на месте, пластилин тоже никто и не подумал соскоблить. Да и кто мог это сделать на одноместном корабле? С другой стороны, таинственного ночного взгляда Войцех на этот раз не ощутил совсем, проспал двенадцать часов кряду, как младенец. Без сновидений и тревог, будто в пульсацию провалился. Бац! И половина суток долой.
Несколько даже разочарованно Войцех зашел в рубку, дал добро на очередной прыжок, и уже по пути к душу ощутил мгновенное оледенение. Миг вселенского дуализма.
Судя по провешенному пунктиру, впервые путь «Карандаша» пересек обитаемые места. Одна из старейших колоний свайгов в скоплении Пста. Где‑то тут, сравнительно недалеко (по галактическим, конечно, масштабам) разыгрались некогда драматические события у планеты Волга.
Вызов застал Войцеха за легким завтраком, когда компьютеры уже завершали расчеты новой пульсации. Мелодичный переливчатый сигнал местной связи – это даже не мгновенка, это означает, что «Карандаш» вызывают чуть ли не с расстояния прямой видимости. Отложив уже подостывший сэндвич, Войцех поплелся в рубку.
Так и не удосужился он поставить сурраунд‑модуль, чтоб по связи разговаривать можно было из любой точки корабля.
– «Карандаш», ответьте патрульно‑таможенной службе! «Карандаш», ответьте патрульно‑таможенной службе Ссамэо‑Чусси! «Карандаш»…
– Здесь «Карандаш», – отозвался Войцех на интере. – Капитан Шондраковский. Вижу вас на мониторе…
Визуально заметить корабль свайгов за несколько десятков миллионов километров Войцеху было крайне затруднительно, но детектор икс‑привода засекал даже такой ничтожный гравитационный очаг на очень большом удалении.
«От, маць! – подумал Войцех в сердцах. – Патрульно‑таможенная служба! Пронюхали уже, стервятники проклятые!»
– Куда направляетесь?
– Амазонка. Срочный фрахт с Офелии через Набла Квадрат. А в чем дело?
– Какая Амазонка? Какая Набла? Универсальные координаты давай!
Войцех поморщился – названия, конечно, он упоминал человеческие, но старые космические бродяги обыкновенно помнят большинство ключевых названий на всех языках, кроме, разве что, языка Роя. Язык Роя вообще не известен ни одному чужаку. Впрочем, здесь ведь не старые космические бродяги, а ненасытная таможня, сборище толстопузых ленивых взяточников. На память Войцех продиктовал универсальные координаты Амазонки, Офелии и Набла Квадрат.
– Готовь корабль к осмотру… Какой у тебя стыковочный модуль?
– Земной… А по какому поводу осмотр? Я ведь на Ссамэо садиться не собираюсь, я транзитом.
– Ты готовься давай! – буркнул свайг. – И дрейф погаси, рачит тебя, как дохлую личинку…
Войцех воздел взгляд горе и отдал команду на компенсацию дрейфа. Детектор уже засек финишную сферу таможенников – в каких‑то двадцати километрах от траектории «Карандаша». «Карандаш» замедлялся, приводясь в максимально неподвижное относительно ближайших звезд состояние.
Таможенникам для прыжка хватило четверти часа – надо отметить, что прыжок они выполнили с завидной точностью, и сразу погасили паразитный дрейф. На маневровой тяге начали сближение; Войцех покорно ждал, задействовав все механизмы стыковочного рукава. Чуть вытянутый бублик патрульного катера, очень похожий на сильно уменьшенный линейный крейсер армады, был несколько крупнее «Карандаша» и на экранчике детектора казался хищным насекомым, подбирающимся к незадачливой добыче. То ли добыча настолько беспечна, что не шевелится и не замечает опасность, то ли давно охотника заметила, но парализована страхом…
Тряхнув головой, Войцех отогнал нездоровые мысли. Какой еще хищник? Если формальное право досматривать транзитный транспорт в пограничной зоне колонии у таможни имелось, то поделать с незапрещенным грузом они уже ничего не могли – ни конфисковать, ни задержать до выяснения, ничего ровным счетом. Проблема заключалась в том, что Войцех не мог открыть саркофаг. И еще в том, что Войцех не знал как отнесется заказчик к неизбежному сканированию саркофага. Сочтет попыткой вскрытия? Или просто не заметит?
Поди угадай.
– Черт бы вас побрал, уроды ненасытные, – буркнул Войцех, уныло наблюдая за приближающимся патрульником.
Стыковку таможенники провели так же быстро и сноровисто, как прыжок. Еще не прекратил шипеть воздух в стыковочном узле, а шлюз уже открывался.
Войцех стоял в тамбуре перед своим шлюзом, держа руку на пускателе сервомотора. Глядел он на крохотный экранчик, на который выводилась картинка с внешнего датчика в рукаве. Шестеро свайгов в форменных комбинезонах планетарно‑таможенной службы выстроились клином и в ногу зашагали к шлюзу «Карандаша».
Войцех в который раз вздохнул и нажал на кнопку. Шлюз стал медленно раскрываться.
Любой яхтсмен‑частник прекрасно помнил, как выглядят мундиры таможенных служб всех рас, входящих в союз. Не хуже, чем названия звездных систем на разных языках. И нельзя сказать, чтобы вид этих мундиров повергал кого‑нибудь в радость. Даже сознавая, что чист перед таможенниками, Войцех чувствовал подспудную тревогу. Если эта братия что‑то затеяла, придраться они всегда сумеют. Но что они, сто раз им по кумполу, затеяли? Понадобился козел отпущения для какого‑нибудь темного дельца? Если так – то дело труба. От таких не отвяжешься.
Кряжистый зеленомордый свайг‑сержант, являющий собой острие клина, остановился в нескольких шагах от Войцеха. За его спиной застыли два рослых – даже выше Войцеха – охранника с лучевиками на груди. Они были совершенно неподвижны, как изваяния – только рептилии могли так замереть. Только глаза с темными крапинками зрачков шевелятся: зырк‑зырк.
В основании клина остались двое рядовых и еще один охранник с полосой на левой стороне мундира, как раз над сердцем. Что эта полоса означает – Войцех не знал.
– Приветствую вас на борту частной яхты «Карандаш», – без особой приветливости в голосе произнес Войцех. Вряд ли, конечно, свайги из старой колонии настолько хорошо знали людей, чтобы разбираться в оттенках интонаций.
– Приписка имеется? – осведомился свайг‑сержант, как показалось Войцеху – хмуро. Войцех тоже не слишком разбирался в эмоциональных тонкостях поведения чужих.
– Нет, я вольный извозчик. Предпочитаю работать в части Галактики, контролируемой людьми, но иногда бывают фрахты и в другие места, как сейчас, например.
– Перевозите ли что‑либо запрещенное к распространению торговой декларацией союза? Технологии, вещества, живых существ?
– Нет, сержант. Не перевожу.
Свайг едва заметно шевельнул горловым мешком.
– Я должен осмотреть груз и информационные системы корабля. Напоминаю, что экипаж досматриваемого корабля обязан в полной мере предоставить доступ во все помещения, не только грузовые, и к компьютерам, а также оказывать всяческое содействие…
– Я помню, сержант.
– Прекрасно. Проводите нас для начала в ходовую рубку.
Войцех послушно развернулся на каблуках и направился в рубку.
Сержант знал свое дело прочно – у него имелся комплект программ‑переходников к портам вычислительных систем самых разных разновидностей. Он без лишних слов прицепился к компьютеру карманным прибором и быстро просканировал содержимое памяти. Операционка, астрогационные программы, базы данных, логи координат прыжков… Сугубо рабочий набор. Ни гигабайта посторонней информации.
– Введите, пожалуйста, пароль для доступа к вашим личным разделам.
Войцех нахмурился.
– Сержант, мне кажется, что это незаконно…
Свайг остекленело вылупился на Войцеха и развернул гребень. В другое время Войцех залюбовался бы – зрелище было редкостное.
– Ты еще поговори мне, homo! – просипел сержант, как и все свайги угрожающе растягивая шипящие звуки интера. Всякий намек на вежливость моментально в его речи пропал. – Живо загремишь на карантин… и выберешься очень‑очень не скоро. Если вообще выберешься.
Войцех мрачно наколотил пароль с клавиатуры.
Единственное, что сделал сержант – это оценил общий объем файлов в личном разделе Войцеха. И сразу потерял к компьютерам интерес.
– Чисто, – обернулся он к охраннику с полосой на груди. – Сюда бы просто не поместилось.
Тот сдержанно шевельнул гребнем и горловым мешком одновременно.
– Ладно, – пробурчал сержант, вновь обращаясь к Войцеху. – Веди к грузам.
Войцех уже знал, что на подходе к «Карандашу» патрульные провели контрольное сканирование. В принципе, их компьютер уже сейчас мог бы дать приблизительную молекулярную структуру яхты со всей начинкой, включая Войцеха и бактерий в жилом отсеке. Неужели их все же заинтересовал саркофаг? По тому, что в первую очередь таможенник спрашивал о технологиях и первым делом полез к компьютеру, можно было предположить, что на Ссамэо стряслось что‑то вроде информационного воровства. Стащили какие‑то важные сведения, научные разработки, и таможенники всеми путями стараются отследить утечку. Безнадежное дело, сто раз проверено. Но таможенники все равно не угомонятся, потому что на них давит начальство, а на таможенное начальство – руководство колонии, и так далее… Дурацкая ситуация. Дурацкая и безвыходная. А страдают всегда простые смертные вроде Войцеха.
В первом грузовом отсеке свайги ненадолго задержались на пороге.
– М‑да, – интер‑аналог сего полувздоха‑полувосклицания состоял из двух шипящих, на радость свайгу‑сержанту. И он с удовольствием прошипел. – Не густо груза. Или у тебя во втором отсеке груз?
– Второй вообще пуст, – ответил Войцех с нехорошим предчувствием. – Я везу только это.
И он указал на одинокий саркофаг посреди пустого, похожего на ремонтирующийся спортзал, отсека.
Свайги дружно подошли поближе; охранники замерли, а сержант неторопливо обошел кругом саркофага.
– Что это такое? – спросил он с явными признаками просыпающегося интереса.
– Груз, – пожал плечами Войцех. Ему было плевать, понимают человеческие жесты эти настырные ящерицы или нет. – Мне платят, я везу.
Свайг словно и не заметил дерзкого – самую малость, но дерзкого ответа.
– Что там внутри?
Он переводил взгляд с саркофага на Войцеха и обратно.
– Что внутри?
– Понятия не имею, – на этот раз Войцех развел руками. – В условия фрахта входит пункт, что я не должен интересоваться содержимым. И уж точно не должен лазить внутрь. Видите, опечатано? Я и не лазил.
Свайги дружно вытаращились на печати и ниточку. Вероятно, их повеселила такая эфемерная защита от вскрытия. Но охранникам явно полагалось молчать, даже тому, с полосой на мундире, а таможенники рангом пониже не осмеливались перебивать сержанта.
Сержант потоптался еще некоторое время у саркофага, потом с опаской его потрогал. Войцех даже повеселился в душе – чешуйчатая рука свайга неожиданно гармонично выглядела на фоне чешуйчатого саркофага. Только цветом рука и материал, из которого был сделан саркофаг, отличались. Тело свайга было серо‑зеленым, а поверхность прямоугольного ящика – темно‑серой с едва уловимым красноватым оттенком.
Наверное, сержант тоже почувствовал странное тепло, потому что у него вдруг изменились движения. Какой‑то даже намек на пластику прорезался – до сих пор он двигался как огромная лягушка, резко и отрывисто. Он медленно обернулся к своим коллегам‑патрульным и быстро прошелестел что‑то на языке свайгов. Пучеглазый помощник тут же выудил из кармана продолговатый стержень (коммуникатор, наверное) и быстро‑быстро зашелестел уже в него.
«С катером, наверное, совещается… Или в центр свой о находке докладывает, – угрюмо подумал Войцех. – Что ж они ко мне прицепились‑то?»
А свайги явно вознамерились тщательно просветить саркофаг – устанавливали на треноге портативный излучатель с рефлектором и плоским, как носовой платок, висячим монитором.
– Эй‑эй! – заволновался Войцех. – Вы что делаете? А вдруг излучение опасно для груза?
Лягушачьи глаза сержанта немедленно повернулись к Войцеху.
– Ты же говорил, что ничего не знаешь о грузе?
– Не знаю! – подтвердил Войцех с жаром. – Ну и что? Потому и волнуюсь – испортите груз, а мне потом за убытки такое насчитают! Вовек не расплачусь!
Сержант продолжал холодно смотреть на Войцеха. Взгляд его вызывал неприятные ассоциации с буравчиком.
– И вообще – я транзитом иду! Черти откуда черти куда! Только из пульсации, и сейчас опять уйду! Если у вас что‑нибудь стряслось, то это точно не я, неужели непонятно?
Войцех сам не заметил, когда его тирада превратилась в вульгарный ор. А ор на представителей власти никогда не действовал так, как хотелось бы крикуну – он их только злил.
– Так‑так! Значит, препятствуем досмотру патрульно‑таможенной службы? Нарушаем, стало быть, соглашение о действии планетарных законов в прилегающих областях пространства? Замечательно…
Войцех осекся еще на «так‑так». Теперь он хмуро глядел на таможенника и лихорадочно соображал – что же теперь делать. Было у него на редкость недоброе предчувствие, что просвечивание саркофага даром не пройдет.
– Сержант! – нашелся Войцех. – Позвольте мне хотя бы связаться с моим нанимателем. Я с удовольствием предоставлю вам улаживать вопрос с просвечиванием груза с ним.
– А у вас есть мгновенная связь? – осведомился сержант. Кажется, он не поверил.
– Есть, черт побери. Как еще по‑вашему можно связаться с чело… с нанимателем, который находится за сотни световых лет?
Сержант переглянулся с обладателем полоски.
– Оплаченная?
Войцех фыркнул, по прежнему не заботясь о познаниях чужих в области людских эмоций.
– Связывайтесь.
– Спасибо, сержант! – с облегчением сказал Войцех и простер руку в сторону выхода. – Прошу!
Они вернулись в рубку, и Войцех, ни секунды не мешкая, запустил с астрогационного диска броузер мгновенной почты. Утапливая на виртуальном экране виртуальную кнопку с виртуальной надписью на интере «Вызов», он почувствовал небывалое облегчение.
Черт возьми, как приятно, когда ответственно можно переложить на чьи‑нибудь плечи! Это прямо окрыляет.
Изображение нанимателя‑незнакомца появилось в пространстве экрана секунды через три. На этот раз незнакомец был без плаща и шляпы; его одежду Войцех назвал бы френч‑парой. Узкие брюки были заправлены в серебристые сапожки, доходящие до середины икр. Огромные его глаза вряд ли выражали какие‑либо эмоции.
– Капита‑ан? – вопросительно протянул он.
– У меня проблемы, э‑э‑э… – Войцех поймал себя на мысли, что не знает, как обратиться к незнакомцу. Имени своего тот не сказал. Ни имени, ни прозвища – не называть же его «док» или «мастер»? И, уж конечно, Войцех ни за что не назвал бы незнакомца «хозяином».
– Проблемы какого плана? – сухо осведомился незнакомец.
Войцех не успел ответить – в передающий ствол втиснулся свайг‑сержант. Пришлось посторониться, и развести руками, обращаясь к нанимателю.
– Таможня…
– Сержант Лае Ваази, патрульно‑таможенная служба Ссамэо‑Чусси! Груз, перевозимый на яхте Войцеха Шондраковского принадлежит вам, не так ли?
– Именно так, сержант.
– Капитан воспротивился нашей попытке просветить груз. Надеюсь не без оснований?
Войцех с интересом наблюдал за выражениями лиц чужаков – свайга и незнакомца‑нанимателя. Незнакомец оставался абсолютно спокойным, свайг, безусловно, пытался понять – кто сейчас с ним говорит. Крупная рыба или сошка, которую следует прижать к ногтю, чтоб не трепыхалась.
И еще Войцех ощутил слабое изменение тяготения – вероятно, на генератор искусственной гравитации влиял пристыкованный патрульный катер. Масса у того, все же, немалая, не меньше, чем масса самого «Карандаша»…
– Капитан Шондраковский совершенно правильно противился просвечиванию груза, – сказал незнакомец.
Войцех почувствовал, как по спине сбежала струйка холодного пота. И одновременно – огромное облегчение.
Все‑таки не зря он затеял вызывать этого глазастого и зубастого инопланетянина. Нельзя саркофаг просвечивать, оказывается. Вот пусть сам с таможней свайгов и разбирается…
Сержант затянул длинную речугу, суть которой сводилась в итоге к банальному: «А ты кто такой, чтобы мне указывать?», но была выражена на всякий случай в вежливой и вполне корректной форме.
Не успел незнакомец ответить что‑нибудь внятное, как Войцех вдруг сообразил, что работает его бортовой вычислитель – а между тем никакой команды ему Войцех не отдавал. Как состыковался с катером патруля – так и погасил все.
Вычислитель гнал по экрану ровные столбцы цифр.
Войцех обеспокоенно потянул на себя клавиатуру.
– Капитан Шондраковский, – послышался голос незнакомца. Войцех оторвался от вычислителя.
– Да?
– Я попрошу вас не отвлекаться, – потребовал незнакомец. – Оставьте клавиатуру.
– Да тут… – начал было Войцех.
– Потом. Все – потом. Груз цел?
– Конечно! Как погрузили на…
– Отлично, – перебил незнакомец несколько более поспешно, чем следовало бы. Войцеху показалось, что ему очень не хотелось выбалтывать свайгам об исследовательской базе цоофт вблизи Набла Квадрат. – Сейчас мы уладим вопрос с таможней…
Голос его вдруг отдалился и перестал для Войцеха что‑либо значить. Потому что посреди пульта вспыхнул зеленый огонек начала пульсации. А прыжок с пристыкованным катером таможни означал почти мгновенную смерть.
Войцех успел только вскочить и перехватить холодный взгляд глаз с вертикальными зрачками, обладатель которых находился за тысячи световых лет отсюда. Свайги вообще ничего не успели понять. «Карандаш», оборвав стыковочный рукав, прыгнул и материализовался где‑то в пространстве. Шлюзы его оставались открытыми, воздух с ревом устремился наружу, выволакивая все, что успел подхватить. Давление стремительно падало. Замигали аварийные фонари, автоматика разблокировала управление шлюзами и попыталась восстановить герметичность.
По неизвестной Войцеху причине герметичность восстановлена не была. Он пережил свайгов на несколько минут и умер от многочисленных внутренних кровоизлияний.
Броузер мгновенной почты отключился еще во время прыжка. Спустя очень короткое время единственным на борту мертвого «Карандаша», что еще сохраняло тепло, остался намертво закрепленный в первом грузовом отсеке серо‑коричневый чешуйчатый саркофаг.
Спустя четырнадцать локальных суток ожила аварийно‑спасательная программа «Карандаша» – яхта пошла по собственным трекам, пульсация за пульсацией, и вернулась практически туда же, где на нее был погружен саркофаг. В окрестности системы Набла Квадрат. Только базы цоофт в этом районе космоса уже не было.

Этап второй: Бьярни Эрлингмарк, Homo, Набла Квадрат – Скарца.
Двадцать три земных года спустя.

«Ландграф» вывалился из пульсации в миллиарде километров от косматого красного гиганта – древней сонной звезды. По правде говоря, Магнус и Бьярни сюда вовсе не собирались. Пульсация, скорее всего, снова была неверно рассчитана – уже не впервые братья попадали вовсе не туда, куда намеревались.
– Тысяча чертей! – уныло ругнулся Магнус. – Это не ты испортил астрогатор, а, Бьярни?
– Делать мне больше нечего, – буркнул младший из братьев.
Магнус с отвращением пощелкал по клавиатуре. Компьютер послушно принялся обсчитывать текущие координаты. Или непослушно – что‑то ведь он считал неправильно последнее время? Хотя, с ориентировкой проблем как раз не возникало. Проблемы возникали с прибытием на обсчитанное место.
– Перегрев, между прочим, – заметил Бьярни, глядя на датчики. – Опять мы сиганули на добрую тысячу светолет… Если не больше.
– Выбросит нас когда‑нибудь в какую‑нибудь мясорубку. В астероидный пояс, или в хромосферу вот такого вот солнышка, – мрачно предположил Магнус.
Бьярни покосился на залитый багрянцем обзорник.
– Такого дохлого – еще ладно. А попадется что‑нибудь вроде Ригеля или Сальсапареллы… Сгоришь еще на подходе…
Некоторое время братья, не вставая из кресел, с недоверием наблюдали за детектором масс.
– Ого, – обронил наконец Магнус. – А ведь нас в перпендикуляр к эклиптике поперло. На самую границу. Надо же…
– Набла Квадрат, – прочел в толще экрана Бьярни. – Ты знаешь где это?
Магнус отрицательно покачал головой.
– Нет. Кажется, это уже за пределами диска. Ниже, вроде.
– Ниже? – удивился Бьярни. – Но тогда получается, что мы за одну пульсацию слопали больше трех тысяч светолет!
– Трех? – ухмыльнулся Магнус. – Ты сюда погляди. Тут написано, что без малого шесть… Пять девятьсот восемьдесят четыре. С чем‑то.
Бьярни хотел вскочить, но ремни не позволили.
– Е‑мое! Магни, ты веришь, что наше корыто способно прыгнуть на шесть тысяч светолет?
– Я верю в то, – проворчал Магнус, – что больше на этом корыте прыгать не стану. Чиниться надо.
– Чинить привод? – с сомнением протянул Бьярни. – Ты его даже не вскроешь. Хай энд, черный ящик. Они же все опечатаны… Или тебе не терпится взорваться так и не долетев до хромосферы какого‑нибудь солнышка?
– Привод чинить без толку. Да и работает он. Ориентировку чинить надо – она врет. Поэтому нас и швыряет хрен знает на сколько. И хрен знает куда.
Бьярни с неменьшим сомнением покосился на бортовой вычислитель. Одолеть этот сложнейший кристалл? Найти, где он врет? Подобная задача казалась Эрлингмарку‑младшему непосильной.
– Слушай, братец… – протянул он нерешительно. – А ты хоть знаешь… а‑а‑а… с чего начинать?
– Догадываюсь, – буркнул Эрлингмарк‑старший. – Тащи инструмент.
Бьярни отстегнулся и привстал, и тут взгляд его задержался на детекторе масс.
– О! – сказал он, тыкая пальцем в темный куб экрана. – А это что за птица?
«Птица» была так мала, что могла с равной вероятностью оказаться и метеоритом, и небольшим корабликом. Или выброшенным неведомо когда пакетом мусора – в межзвездной пустоте полно мусора. Но только шанс встретить что‑либо подобное настолько ничтожен, что его никто всерьез не рассматривал. Это куда менее ожидаемое событие, чем угадывание четырнадцатизначного кода на банковском гейте с первого раза.
Тем не менее, всякое событие которое может произойти даже с ничтожной вероятностью, когда‑нибудь да происходит.
Галактика стара.
– Дрейфует, – заметил Магнус. – Но слабо. Поглядим?
– Поглядим, – согласился Бьярни. Перспектива опознания нежданной «птицы» привлекала его куда сильнее, чем перспектива ремонта систем наведения икс‑привода. – Подумай, Магни, откуда здесь взяться одинокому метеориту? В этом скоплении?
– Кораблю здесь тоже неоткуда взяться, – миролюбиво проворчал Магнус. Кажется, он тоже заинтересовался. – Но тем не менее – это корабль.
В его голосе сквозила такая убежденность, что Бьярни насторожился.
– С чего это ты решил? – спросил младший из братьев не с подозрением, не то с надеждой.
Магнус спокойно указал на пульт.
– А ты видел метеориты, которые откликаются на пеленговый запрос?
Бьярни моментально повеселел. Все таки он боялся разочароваться. Боялся, что при ближайшем рассмотрении «птица» окажется вульгарным куском камня или железа, космическим странником, заброшенным прихотливыми галактическими судьбами в медвежий угол, в периферийное звездное скопление, где дотлевают свой долгий век красные гиганты да мерцают, как позабытые в незапамятные времена маяки, старые звезды‑цефеиды.
На голосовые запросы «птица» не реагировала. То бишь, сто против одного, что живых существ на ее борту не осталось; отвечала лишь глупая, но исполнительная автоматика. Бьярни тут же провозгласил эту мысль во всеуслышание, а Магнус тут же поправил его: не живых существ, а разумных существ. Нет. На борту.
Бьярни естественно не преминул съехидничать, и уточнил: не просто разумных существ, а разумных существ, умеющих обращаться с корабельными средствами связи. На что Магнус привычно отмахнулся и оживил маневровый привод.
«Птицу» от «Ландграфа» отделяло чуть более полумиллиона километров. Свету ближайшей звезды из группы Набла Квадрат требовалось около двух секунд, чтобы преодолеть это расстояние. «Ландграфу» понадобилось четыре часа, да и то большую часть времени сожрала корректировка курса.
Бьярни допил кофе и водрузил любимую керамическую кружку с эмблемой концерна «Volvo» прямо на пульт. Магнус одновременно хрустел тостом и глядел в экран телескопа.
– Полсотник! – сказал он с воодушевлением. – Бьярни, слышишь? Это земная яхта! В смысле, человеческая.
– Название не видно? – деловито справился младший.
– Только хвост. «…EK». И еще, знаешь, Бьярни… У него шлюз открыт.
Бьярни немедленно оттеснил брата от телескопа. Если говорить начистоту, то шлюз был скорее полуоткрыт, и вокруг полуоткрытого шлюза явственно просматривались искалеченные ошметки стыковочного модуля.
«Ландграф» сближался с потерпевшей крушение яхтой – а что еще можно подумать о скорлупке, затерянной черти‑где с полуоткрытым шлюзом и с борта которой отвечает только автомаяк?
– »…OWEK» – прочел Бьярни, когда очередные буквы названия показались из‑за изгиба обшивки. Над буквой «O» стоял штриховой умляут. – Ни хрена не понимаю. Буквы, вроде, латинские, но что за язык – никак не пойму.
Они подождали еще немного – и теперь имя корабля открылось полностью.
«OLOWEK». Первая «O» оказалась обычной, без всяких умляутов, зато «L» была украшена косой перекладинкой.
– Убей меня, но я не знаю такого языка, – вздохнул Магнус. – Держись, сближаемся.
«Ландграф» рванулся еще на полторы сотни километров ближе к увечному полсотнику.
– Все. Дальше лезть не станем – мы догоним его через пару часов, а там и уравняемся. Пошли скафандры готовить…
Бьярни отнюдь не возражал.
То, что люди издревле называли «скафандрами», название и назначение сохранило, но первоначальный вид давным‑давно утратило. Когда‑то этим словом именовались громоздкие и неудобные костюмы для защиты от враждебных сред. Теперь это был генератор силового кокона, упрятанный в крохотный плоский ранец, и такой же махонький модуль жизнеобеспечения, пристегиваемый к поясу. Плюс – по желанию – комплект насадок‑манипуляторов на предплечья и спецобувь с двигательными системами.
Присоединение Земли и земных колоний к союзу сильно изменило технологии людей, да и лет с тех пор прошло уже немало…
Приготовление скафандров заключалось в проверке батарей и перекрестной диагностике. На это у самого ленивого человека уходило от пяти до пятнадцати минут. Поскольку Бьярни и Магнус никуда не спешили – сближение с дрейфующим и неуправляемым кораблем дело небыстрое – они провозились добрых полчаса.
Наконец все было готово – «OLOWEK» и «Ландграф» с равными скоростями дрейфовали друг подле друга, всего в паре сотен метров (Бьярни еще похвалил брата: ювелирная, мол, работа, на что тот уныло ответил в том смысле, что хорошо бы и икс‑привод работал так же ювелирно); скафандры только и ждали, чтобы их надели да вышли наружу…
А больше всего Бьярни поразил тот факт, что шлюз найденной яхты был освещен.
– Ладно, – Магнус быстро и сноровисто программировал автоматику «Ландграфа» на автономные действия. – Пошли, братец. И захватим, на всякий случай, оружие.
Перед шлюзом они надели скафандры и активировали их. Тоненький силовой шлейф окутал человеческие тела. Ничто не могло проникнуть сквозь эту эфемерную оболочку: ни излучения, ни вещество. Космос был волен сколько угодно жалить братьев потоками нейтрино и пытаться отнять тепло – все его усилия оставались тщетными.
Покорный команде, внешний шлюз «Ландграфа» стал медленно отворяться.
Магнус скосил взгляд на Бьярни – тот, конечно же, остался в любимой безрукавке. Неподражаемое это было зрелище – крепкий белокурый парень в рабочих штанах, массивных ботинках, в каблуках которых прятались миниатюрные сингулярные движители, и кожаной безрукавке; и все это на фоне величаво разъезжающихся створок шлюза и россыпи звезд в открытой щели.
Воздух толчком выплеснулся наружу, когда погас внешний силовой щит. Вместе с воздухом, как рыбки из банки, вылетели из шлюзовой камеры и братья‑яхтсмены.
«Ландграф» провалился куда‑то вниз и вбок; Бьярни привычно погасил крутящий момент. При этом он смешно растопыривал ноги, гнул их в коленях, выворачивал голени – словом, управлял направлением тяги. Впрочем, смешными его движения показались бы лишь тем, кто живет в условиях постоянного тяготения – на планетах или больших космических станциях. Любой, кому часто приходится парить в невесомости, не усмотрел бы в подобной гимнастике ничего особенного.
Жизнь. Рутина.
– Вот он! – сообщил Магнус откуда‑то из‑за спины.
Бьярни поправил бусины спикеров в ушных раковинах. Переговорное устройство скафандров было настроено на полный стереосигнал, что очень помогало ориентироваться в трехмерном мире, лишенном силы тяготения.
«OLOWEK» дрейфовал метрах в двухстах «правее» и «выше». Бьярни, при всей условности подобных формулировок, привычно развернулся к «Ландграфу» ногами, к чужой яхте головой. Инстинкты прирожденного яхтсмена‑пространственника руководили телом сами, Бьярни даже не задумывался проделывая все это.
Его старший брат – тоже. Короткие точечные импульсы на движители – и Бьярни, из озорства подхватив брата за рукав рабочего комбинезона, помчался к цели. За спиной огромным багровым диском на четверть неба раскорячилась звезда‑гигант. Наверное, это было достойное зрелище – два парящих человеческих силуэта на фоне неяркого пурпурного диска. Прям, хоть плакат делай – в левом нижнем углу – косо виднеется серый блин «Ландграфа»; вверху на фоне сплошного мерцания центра Галактики – чечевицеобразный штрих чужой яхты, видимой с ребра. А по центру – необъятный тускло‑багровый круг, и два контрастных силуэта в свободном полете…
– Держись, – отвлек брата от раздумий Магнус. – Промахиваемся.
Бьярни покрепче ухватился за плечи старшего. Серия коротких сцепок движителей с базой на борту «Ландграфа», ощутимые рывки, и курс еле заметно изменился.
«Ландграф» уже казался меньшим, чем «OLOWEK». Бьярни взглянул на часы, встроенные в насадку на предплечье. В открытом космосе они находились уже добрых двадцать минут.
Отец Бьярни и Магнуса как‑то подсчитал чистое время, проведенное вне яхт, на которых ему довелось бороздить Галактику. Получилось чуть меньше трех лет.
Три года в пустоте. Каких‑то двести лет назад – кому такое могло бы придти в голову?
– Расходимся, – скомандовал Магнус, и братья мягко оттолкнулись друг от друга, одновременно поворачиваясь к чужой яхте и руками, и ногами. По‑кошачьи. Ловко и быстро.
Погасить скорость (немаленькую, кстати) и при этом не приложиться об обшивку – для привычного астронавта дело нехитрое. А новичок мог бы так шандарахнуться, что руки‑ноги переломал был.
Магнус вцепился в покалеченную тягу стыковочного модуля, его развернуло ногами к обшивке, и он, словно заправский акробат, в полупируэте «приземлился». Бьярни навелся более точно: вытянувшись в струну, он влетел в щель между створками шлюза, и тут на него мгновенно навалилась искусственная сила тяжести.
Охнув от неожиданности, он рухнул на пол шлюза, все же успев сгруппироваться и ничего себе не отбив.
– Эй, ты как там? – позвал брата Магнус без особой тревоги в голосе.
Бьярни, потирая ушибленный бок, встал на ноги.
– Цел, Магни. А тут тяжесть есть – генератор работает. Давай ко мне.
Магнус повозился у створок.
– Ага! – оживился он. – Понятно, почему шлюз не закрылся. Тут тяга створку заклинила. Видно, автоматика шлюзы захлопывала, а тут эта труба… Не повезло ребятам.
– Черт! Но что могло оборвать им стыковочный модуль? – Бьярни принялся озираться, словно рассчитывал где‑нибудь поблизости разглядеть подсказку.
– Не знаю, – вздохнул Магнус, забираясь внутрь. В отличие от Бьярни, он не стал наудачу влетать в зону искусственного тяготения: сначала просунулся по пояс, уловил вектор и просто встал на ноги на краю шлюза. В синеватой изморози на металле остались отчетливые следы.
Это были единственные следы на полу шлюза – если не считать, конечно, следов падения Бьярни. А значит, они первые гости на борту яхты со странным названием «OLOWEK» за многие годы.
В камере горело аварийное освещение – одна панель из пяти, но света даже каждая пятая давала вполне достаточно. Внутренний шлюз в кабину был закрыт, но с пульта у притолоки послушно раскрылся. Магнус на всякий случай схватился за поручень, но в кабине воздуха тоже не оказалось. И везде лежала та же льдистая изморозь.
– Вон там, по‑моему, рубка, – сказал Бьярни, протягивая руку вправо. – Пошли?
– Пошли.
Над входом в рубку красовалась аккуратная табличка из какого‑то желтоватого камня. С надписью.
“Mobilis in mobile”.
Братья переглянулись.
– А ведь это латынь, – озадаченно протянул Магнус. – Черт возьми, этот язык стал мертвым еще до того, как люди вышли в Космос!
– Е‑мое, братец, – нетвердо сказал Бьярни. – На что ж мы с тобой наткнулись в этом медвежьем углу?
С замирающим сердцем он потянулся к кнопке, открывающей сегментный люк в рубку.
Перепонки разошлись без проблем. Вот просто взяли – и разошлись.
С первого взгляда на капитанский пульт стало ясно, что особых тайн на этом корабле они не найдут. Стандартные приборы и клавиатура икс‑привода. Даже не очень устаревшие – лет всего на пятьдесят‑семьдесят. В космической технике прогресс очень нетороплив – корабли строятся долго. И служат долго.
Но не пульт приковал взгляды братьев в первую очередь.
Мертвецы. На полу рубки в разных позах застыли семь мумий – одна человеческая, и шесть – свайгов. Та же изморозь покрывала одежду и лица. Ну, конечно, разгерметизация, температура лишь на доли градуса выше абсолютного нуля. Катастрофа застала экипаж врасплох – шкафчик со скафандрами… точнее, со скафандром – там нашелся всего один – открыть никто не успел.
Смерть в космосе всегда бывает быстрой. Вряд ли эти ребята сильно мучились…
Магнус склонился над одним из свайгов. Провел рукой по твердому, как дерево, телу. Вгляделся.
– Хм! А ведь чужие упакованы в мундиры таможенной службы! По крайней мере, этот! – сообщил он брату.
Бьярни осмотрел другого.
– Этот – тоже, – младший озадаченно крякнул. – А человек?
Оказалось – нет, человек в момент смерти был одет в обычный комбез, какие носят яхтсмены; зато все свайги – в мундиры таможни.
– Так‑так‑так, – Магнус выпрямился и прошел к капитанскому креслу – единственному, кстати. Кораблик был явно одноместный. – А не сдается ли тебе, братец, что таможня застукала этого парня с незаконным грузом и он предпочел красиво умереть? А?
Бьярни поморщился.
– Ты фантазируй, да не перегибай. Неужели ты бы предпочел подохнуть, чем сдать какой‑то сраный груз?
– А вдруг, груз был… ну, очень запрещенный? Типа, даже не тюряга, а распыление? А?
Бьярни зябко передернул плечами. Семь трупов, изморозь кругом, загадки… Машинально он повысил температуру под коконом. Пар, вроде, костей не ломит…
Тем временем Магнус оживил спящий компьютер. Тот работал, похоже, без сбоев, единственное, над чем он был не властен – это над управлением шлюзами. Заблокированная внешняя створка начисто отрубила этот раздел команд – хотя, по идее, не должна была. Впрочем, чего только с автоматикой не случается – Магнус сталкивался со случаями и позагадочнее.
Личные разделы капитана, конечно, были запаролены, но корневой, с основными данными – не паролился никогда. Именно на случай вот таких вот катастроф.
– Так, – Магнус вывел идентификационную страничку и принялся скакать по ссылкам. – Корабль – «Карандаш», порт приписки – отсутствует… Капитан – Войцех Шондраковский… А, так это польская надпись снаружи. «Olowek» – значит «Карандаш». Последняя дозаправка – Набла Квадрат, исследовательская база цоофт… двадцать три года назад. Не так уж долго он в космосе болтался. Повезло, однако. База, понятно, за это время откочевала.
Бьярни при этих словах невольно покосился на оцепеневшие в центре рубки мумии. Повезло, нечего сказать…
– Так… – продолжал шастать по страничке Магнус. – Сюда он пришел… С Офелии, что ли?
Магнус отодвинул клавиатуру и задумался.
– Слушай, Бьярни… А глянь‑ка у чужих – у них документы какие‑нибудь есть? А то сам подумай: откуда здесь, где и поселений‑то нет, таможенники свайгов? А?
Бьярни поежился. Работа ему выпала неприятная, но как ни крути – необходимая. Обшарить трупы все равно надо, иначе вовек не поймешь что здесь к чему.
Начал Бьярни со свайга с сержантскими бляхами на мундире. В первом же нагрудном кармане обнаружилась треугольная идентификационная карта. Надписи на ней были, конечно же, на языке чужих, но на обороте в числе прочих нашлась и строка на интере – «Патрульно‑таможенная служба Ссамэо‑Чусси».
– Ссамэо! – оживился Магнус. – Это колония свайгов, очень старая. Но она далеко отсюда…
Подобные карточки нашлись и у остальных свайгов, кроме одного. У этого вообще не оказалось никаких документов, но на мундире Бьярни заметил непонятную полосу – причем никак ему не припоминалось, чтоб таможенники свайгов носили такие полосы.
– Значит, Ссамэо. Ты не помнишь, Бьярни, на что особенно серчает таможня этих ящерок?
– На психотропные препараты… На технологии.
– На это все серчают, – вздохнул Магнус. – Значит, не помнишь.
Бьярни пожал плечами.
– Ладно, – старший брат снова взялся за клавиатуру. – Кстати, Бьярни, о грузе тут ни полслова. А не сходить ли нам по этому поводу в грузовые отсеки? А?
– Конечно, сходить, – фыркнул Бьярни. – Пошли?
– Пошли.
Снова открылся сегментник; братья прошагали по твиндеку; казалось, что шаги должны гулко отдаваться от стен и потолка, но в «Карандаше» не было воздуха, и они слышали только дыхание друг друга.
Следующий люк открылся также без проблем. Бьярни ожидал увидеть забитый какими‑нибудь коробками отсек, но ожидания не оправдались. Отсек был совершенно пуст, если не считать одинокого ящика в центре, очень похожего на упавший платяной шкаф тетушки Аннифрид с Земли – сами братья, как и все астронавты, привыкли ко встроенным в стены шкафам.
Бьярни рысцой добежал до второго отсека – в том не нашлось даже одинокого ящика.
– Ну и ну! – озадаченно протянул Магнус, присаживаясь на корточки перед ящиком. – Ты видел хоть раз в жизни что‑нибудь похожее, а, Бьярни?
Бьярни в который раз пожал плечами – вообще‑то он редко расставался со своим братом и сталкивался за двадцать четыре года полетов в основном с тем же, что и Магнус. За редчайшими исключениями, в который необычного не отыскал бы и самый мечтательный человек.
– И это называется груз? – Магнус потрогал чешуйчатую поверхность. – Похоже на кожу. Или на пластик.
Бьярни поглядел сверху – едва заметная риска вдоль верхней плоскости усиливала сходство с упавшим шкафом. Никаких рукояток или щелей для ключа. И вдобавок створки были опечатаны на людской манер – два кусочка пластилина и вдавленная в пластилин ниточка.
– Ха! – удивился Бьярни. – Во, олухи! Да такую печать срезать – раз плюнуть! Тем более, что она сейчас замерзла. А потом чуть разогреть пятку, и на место – ни в жизнь не заметишь, что кто‑то вскрывал.
Первоначальное намерение поглядеть, что там кроется внутри, неожиданно погасло и у Магнуса, и у Бьярни. Потоптавшись у несуразного груза и обменявшись ничего не значащими замечаниями, оба пришли к мысли, что стоит заглянуть в капитанскую каюту, а потом вернуться в рубку.
В каюте они пошарили по ящикам – ничего особенного, любой астронавт‑пространственник таскает за собой множество вещей, назначение которых чужакам не понять. Особенно, если яхта для него – дом. Единственный дом. Одежда, книги, фильмы, безделушки разные… Капитан этой яхты был, скорее всего, человеком суровым и непритязательным. Вещей нашлось не так уж много.
В общем, пробыв в каюте очень недолго, братья вернулись в рубку. Бьярни принялся шарить по ЗиПам; Магнус снова подсел к компьютеру.
– Знаешь, что я думаю, Бьярни, – обратился он к брату. – Вдруг у нас на «Ландграфе» диск сбоит? И поэтому нас швыряет не пойми куда?
– Чего ж раньше не швыряло? – не оборачиваясь, поинтересовался Бьярни.
– Ну… Они ж могут испортиться со временем. Теоретически.
– Диски? – Бьярни глянул на старшего через плечо. – Ты б посмешней что‑нибудь придумал. Правнуки твоих правнуков успеют истлеть, пока астрогационный диск испортится.
– Но все‑таки! Что мешает нам взять диск с «Карандаша», пересчитать оперативный своп и попробовать грузиться с него?
На это Бьярни возразить было нечего – к тому же, этот способ мнился ему куда более безопасным и перспективным, нежели ремонт систем наведения на ходу.
В общем, Магнус без лишних слов обратился к драйву астрогационного диска, и сразу же наткнулся на броузер мгновенной почты. Причем в верхней левой графе светилась надпись «оплачено». На интере.
– У‑у‑у‑у!!!! – обрадовался он. – Бьярни, тут оплаченная мгновенка!
Но радость его быстро угасла.
– Но она смонтирована на единственный адрес… Жаль.
– Посмотри лучше данные на груз. Контракт, там, на перевозку, счет этого малого…
– А пароли? – недоуменно протянул Магнус.
– Пароли нужны только для операций со счетами, – Бьярни фыркнул. – Просмотреть можно и так. К тому же… дай‑ка я сяду.
Магнус послушно уступил младшенькому место перед клавиатурой. Если в корабельных системах и икс‑приводе Магнус разбирался заметно лучше брата, но уж в компьютерных тонкостях малыш‑Бьярни давал Магнусу сто очков вперед.
– Во‑первых есть аварийный пароль, он подходит ко всем системам… Мне спасатели рассказали, а я его подсмотрел.
Магнус не поверил.
– Как это подсмотрел? Это ж секретная информация!
Бьярни, щелкая клавишами, склонил голову набок. Но вовсе не от смущения. И взгляд у него сделался хитрый и довольный, как у кота, которому удалось стащить с хозяйского стола какую‑нибудь вкусность.
– Помнишь, когда мы «Скальда» реанимировали? Я тогда раньше спасателей до компа добрался. И там нашел одну полезную программку… В общем, она на самом деле не грузит систему, а только выводит в экран все, что обычно выводится при загрузке системы. Ну, там, логин, запрос пароля, и все такое прочее. И при этом сбрасывает все последовательности нажатия на клавиши в отдельный файлик. И кладет его в уголок. Понятно, что в итоге приходится перегружаться, и вот тут‑то уже начинает грузиться настоящая система. Но пароли и логин – все по‑прежнему лежит в уголке. Ловко, а? В общем, я потом вычислил пароль спасателей, когда они убрались. Он зашивается во все корабельные компы на уровне BIOSа, и явно нигде не фигурирует. Но если через него войдешь в систему, тебя пустят посмотреть почти всюду. Только посмотреть – без права изменения данных, спасателям ведь только это и нужно.
Магнус покачал головой:
– Отец всегда говорил, что из тебя вышел бы феноменальный жулик. Чемпион среди жуликов.
Бьярни засмеялся:
– Ладно, братец! Я не стану напоминать, что отец говорил о тебе!
Магнус отвесил младшему дежурную оплеуху – совсем не обидную, так уж сложились отношения в семье Эрлингмарков. Еще когда Эрлингмарк‑старший был жив.
– Ладно! – вздохнул Магнус. – Вводи свой пароль…
– Уже ввел.
Бьярни шарил по личному разделу капитана… как бишь его там? Шондраковского. Почта, старые контракты… Содержимое счета…
– Ого! – хором впечатлились братья, взглянув на состояние мертвого капитана. Больше миллиона пангала!
– Кстати, – Бьярни шелестел клавиатурой со скоростью и сноровкой опытной секретарши. – А ведь ему капнул ровно лимон именно двадцать три года назад… Сейчас сверюсь… Точно! Прямо перед визитом к Набла Квадрат!
– Думаешь, это оплата за перевозку того… шкафа?
Бьярни даже привстал.
– То‑то таможенники на него накинулись! За тысячи светолет от Ссамэо!
Магнуса вдруг осенило:
– Слушай! Так вот почему у него шлюз заклинило! Таможенный катер был явно пристыкован к «Карандашу», а этот Шондраковский рискнул уйти в пульсацию! Понятно, что стыковочный рукав разорвало! И тяга эта долбанная заклинила шлюз! Воздух – тю‑тю, «Карандаш» вышвыривает в окрестности Набла Квадрат, семь трупов на борту, занавес!
Бьярни с сомнением покачал головой.
– Не все тут клеится, Магни. Ну, пусть внешний шлюз заклинило. Пусть. Но есть же внутренние шлюзы – в кабине, в грузовых отсеках. Аварийка бы их задраила наглухо, не успел бы весь воздух улетучиться. Точно не успел бы.
Пыл Магнуса заметно приугас.
– Да, действительно…
– Но груз, – Бьярни воздел палец к потолку рубки, – явно непрост!
– Слушай, братец! – Магнуса осенило вторично. – А ведь мгновенка явно настроена на адрес хозяина этого груза!
Бьярни встал и медленно‑медленно обернулся к старшему.
– И ты хочешь сказать… Что, если он отвалил миллион капитану «Карандаша»…
Магнус принялся энергично кивать:
– Именно! То и нам может кое‑чего перепасть! Логично?
Вместо ответа Бьярни проворно свалился назад в кресло, обратился к броузеру мгновенки и утопил кнопку «Вызов».
Тот факт, что с момента катастрофы прошло двадцать три года, в первый момент как‑то ускользнул от внимания братьев.
Связь ожила почти мгновенно; над пультом сгустился отдельный кубический экран, в толще экрана рельефно проступили очертания чьего‑то лица. Почти сразу масштаб изменился, рывком – теперь братья видели адресата мгновенки как диктора телевидения – примерно от пояса и выше.
Во‑первых, это был инопланетянин. Антропоморф, но не человек; Бьярни смутно припомнил, что эта раса когда‑то воевала с азанни, но проиграла и на некоторое время попала к птичкам в зависимость, где и прозябала пока Земля не была принята в союз. Ну, а что произошло потом – всем известно: практически все зависимые расы дружно плюнули на своих хозяев и принялись устраивать жизнь по собственному разумению. Земной образ мыслей к тому времени так успел изменить пятерку высших рас, что тем в свою очередь стало глубоко наплевать на зависимость или независимость вчерашних сателлитов.
Инопланетянин зашевелил губами, но никаких звуков братья не услышали. Бьярни хлопнул себя по лбу – в рубке ведь не было воздуха, они и не могли ничего услышать – и оживил модуль связи. Подстроил вещательную систему мгновенки под волну переговорника скафандров, и, взглянув на экран, несколько раз повторил:
– Раз, раз… Проверка, проверка, слышите нас?
– Ну, наконец‑то, – сказал инопланетянин на интере. – Самый главный вопрос: саркофаг цел?
Братья Эрлингмарки переглянулись.
– Это тот ящик в грузовом отсеке? – уточнил Магнус.
– Да.
– Цел, вроде… Даже печать цела.
– Вы его не открывали?
Братья снова переглянулись; Бьярни отрицательно замотал головой, Магнус ответил вслух:
– Нет. Пока не открывали.
Вопреки ожиданиям чужак не стал облегченно вздыхать или иным образом демонстрировать свалившуюся с плеч гору, хотя и Магнусу, и Бьярни показалось, что целостность ящика‑саркофага имеет для него огромное значение. Подход чужака поражал сугубым прагматизмом.
– Что с Войцехом Шондраковским?
– Э‑э‑эммм… – промычал Магнус. – Он погиб. Его яхта потеряла герметичность, а автоматика не сумела пресечь утечку воздуха. И капитан, и остальные… ну, не выжили они. Не сумели спастись.
– Остальные? – инопланетянин в экране настороженно приподнял бровь.
– Во время катастрофы на борту находились таможенники с Ссамэо, свайги. Шестеро, – пояснил Магнус.
Некоторое время инопланетянин молчал. Потом жестко, тоном не допускающим возражений, потребовал:
– Мне нужно доказательство, что саркофаг не пытались вскрыть. Вы сможете мне его показать?
Бьярни взглянул на брата и пожал плечами.
– Конечно смо…
– Минутку, – прервал брата Магнус. – А почему, собственно, мы должны вам что‑то показывать? Во‑первых, сначала докажите, что это ваш саркофаг – пока по законам союза он принадлежит тем, кто его обнаружил. То есть нам. Во‑вторых, даже если он и ваш, заинтересуйте нас. Кто же захочет работать даром? Вы понимаете меня, любезнейший?
Впервые с начала разговора инопланетянин криво улыбнулся.
– Господа! Во‑первых, этот саркофаг принадлежит не мне, но я за него в ответе. Кому он принадлежит – я желаю вам никогда и ни при каких обстоятельствах не узнать. И не дай вам бог – так, кажется, говорят земляне? – усомниться в правах его хозяина. Вашей участи не позавидует в таком случае и приговоренный к распылению. Во‑вторых, я вовсе не намерен заставлять вас работать даром. Этот саркофаг стоит достаточно дорого, я не стану этого скрывать, и если вы будете выполнять все, что я вам скажу, на нашу скупость вам жаловаться не придется. Итак, мое предложение: я плачу вам миллион пангала, а вы делаете все, что я вам скажу в течение… ну, скажем часа. Если результаты меня удовлетворят, мы можем заключить другую сделку, на куда более заманчивых условиях. Ну, как идет?
У Бьярни враз пересохло во рту. Магнус растерянно поскреб подбородок.
– Я вижу, вы не против, – заключил чужак. – Что ж… Вставляйте кредитку в считыватель.
– Э‑э‑э… – протянул Магнус. – Кредитка на нашем корабле… Кто ж берет кредитки в открытый космос?
– Вы можете переслать деньги транзитным аттачем? Реквизиты банка я дам, – вмешался сообразительный Бьярни.
– Как угодно.
Бьярни быстро‑быстро заколотил по клавишам.
– Вот.
Инопланетянин скосил взгляд немного вправо и неслышно отдал какое‑то распоряжение. Затем вернулся в зону передачи.
– Деньги переведены, – сообщил он. – Можете проверить свой счет.
– Вы перевели по мгновенке? – слегка удивился Бьярни. – Это же дорого!
Он рассчитывал всего‑навсего убедиться в факте отчисления, что было совсем несложно.
– Молодой человек, – холодно сказал чужак, – эти проблемы должны волновать нас, а не вас. Проверяйте, время идет.
Бьярни послушно организовал запрос к своему счету – без кредитки он не смог бы ни снять, ни положить ни пана, но просмотреть – мог. Зная пароль, конечно, а пароль Бьярни помнил наизусть.
На его счету уже лежал обещанный миллион.
– Ух ты! – выдохнул Бьярни. – Он не врет, старший! Миллион наш. Вернемся на «Ландграф» – я тебе сразу отслюнявлю половину. Извини, реквизитов твоего счета я запомнить не удосужился…
– Убедились? – спросил чужак с тенью долготерпения на лице и в тоне.
– Убедились! – Магнус поднял обе руки, словно говоря: «мы временно ваши, босс!» – Что мы должны сделать?
– Я хочу убедиться, что саркофаг цел и невредим. Постарайтесь наладить визуальный канал – камеру какую‑нибудь или что‑нибудь в этом роде. Получаса вам хватит?
Магнус вопросительно взглянул на Бьярни. Тот утвердительно кивнул.
– Хватит.
– Вызывайте меня, как будете готовы. Если не успеете – вызывайте ровно через двадцать пять минут.
– Простите… – уточнил Магнус. – Какие часы и минуты вы имеете в виду?
– Земные, конечно же. Вы ведь с Земли родом? И на корабле придерживаетесь земного цикла? Так?
– Так. А откуда вам это известно?
Чужак воззрился на Магнуса, отчего у старшего из братьев мороз продрал по коже.
– Я не думаю, что ответ на подобный вопрос поможет вам в вашем деле, – сказал чужак после тягучей паузы, и затем отключился.
Магнус перевел взгляд на хронометр, исправно отсчитывающий часы, минуты и секунды. Маркировка на нем красовалась стандартная, земная, и судя бегу секунд – он был настроен именно на земной цикл. Потом Магнус сверился с наручным хронометром, вживленным в насадку.
– Я тут видео организую, – подал голос Бьярни, – а ты, старший, попробуй разблокировать шлюз пока. Достала уже безвоздушка. Ладушки?
– Ладушки! – Магнус заметно повеселел. Возня со шлюзом гораздо больше соответствовала его наклонностям, знаниям и темпераменту, нежели все, что имело отношение к компьютерам.
У них с Бьярни сложилась идеальная совместимость и идеальное разделение обязанностей по яхте. Все‑таки они были родными братьями, а значит ладить им было легче, чем остальным.
Бьярни живо отыскал рабочую камеру, потом долго рыскал по ящикам в поисках антенны; антенны не нашел, зато обнаружил целую катушку старого оптоволоконного кабеля с разъемами. Катушки с лихвой хватало до грузовых отсеков. Очистив от пыли механический порт корабельного компьютера, Бьярни подключил камеру, отыскал в корне нужные программы и запустил новую видеосистему. Изображение с камеры исправно транслировалось в экран. Осталось только убедиться, что почтовый броузер это изображение подхватит в нужном формате и передаст хозяину саркофага.
Впрочем, чужак сам сказал, что саркофагу он не хозяин.
«Интересно, что там внутри, – думал Бьярни. – Не очередная ведь летаргическая красавица, это ясно. Вон, таможня как резво за „Карандашом“ погналась – аж до Набла Квадрат дотащились…»
У Магнуса дела шли не так споро – сломанную тягу он из шлюзового паза выковырял, но створка не то примерзла, не то погнулась при рывке – никак не хотела двигаться. Похоже, предстояло заглянуть под обшивку изнутри шлюзовой камеры. В принципе, в подобном ремонте не было ничего сложного, даже в ходовых условиях – просто работы там далеко не на час. С этим Магнус и вернулся в рубку. Прошло девятнадцать минут.
Бьярни в рубке не было, зато от стойки пульта в сторону выхода убегал старинный кабель. Магнус уже хотел пойти вдоль этой путеводной нити, но тут прибежал запыхавшийся Бьярни.
– Готово, старший! А у тебя как?
– Да там возни поболе, чем на час… В мертвую заклинило. Надо створку рихтовать, наверное. Или сервомотор смотреть.
– Понятно… А у меня готово. Вызывать этого орла?
Магнус взглянул на часы.
– Вызывай…
Спустя секунды броузер мгновенной почты был запущен вторично. Чужак возник в экране сразу в нужном ракурсе – теперь он еще больше напоминал телеведущего, потому что успел переодеться во что‑то строгое и явно дорогое.
– Ну, чем порадуете? – без обиняков начал он.
– Все готово. Вам видна картинка с камеры?
Чужак отвлекся на несколько секунд, потом утвердительно кивнул:
– Видна.
Кивок у него получился чересчур энергичный – небось, у его расы в ходу были иные жесты согласия.
– Я пойду к камере. Текст транслировать не нужно, мы его уже и так транслируем, у нас тут безвоздушка, знаете ли…
– Поторопись, Бьярни Эрлингмарк, – еле заметно шевельнув губами обронил чужак.
Бьярни трусцой направился к саркофагу, недоумевая на ходу. Не помнил он, чтоб называл чужаку свое имя. Напрочь не помнил.
«Может, Магни?» – подумал он рассеянно.
Магнус не вытерпел и тоже пошел к грузовым отсекам.
Когда он вошел, Бьярни уже стоял перед саркофагом с камерой в руке. Чужак командовал:
– Левее… Ближе… Еще чуть ближе… Так, хорошо. Теперь торец, где торчит эдакая кишка… Да‑да, вот это. Отлично! А теперь верх… Это что?
– Печать, – пояснил Бьярни. – Наверное, капитан Шор… Шон… ну, поляк этот, опечатал. Тут название корабля на оттиске есть. Только не спрашивайте меня – зачем он это сделал.
Чужак гонял Бьярни вокруг саркофага минут пять. Потом, наконец, угомонился.
– Ну, хорошо. Похоже, что он цел. Можно приступать ко второй фазе переговоров. Не вернетесь ли вы, господа, к экрану, чтобы я вас видел?
– Уже идем! – Бьярни с готовностью опустил камеру и приготовился ее бросить на саркофаг, но потом подумал, что раз этот тип так над сией чешуйчатой хреновиной трясется, не стоит, пожалуй. Лучше на пол.
В рубке они вновь имели счастье лицезреть инопланетянина на экране почтовки. Теперь он имел вид еще более холодный и неприступный.
– Итак… – начал чужак.
Братья затаили дыхание.
– Я не стану скрывать, что Войцех Шондраковский был нанят мной двадцать три абсолютных года назад для доставки саркофага в определенное место. Не стану скрывать и сумму контракта – он получил миллион пангала вперед, как и вы, и в случае успешного финиша получил бы еще сорок девять миллионов.
Магнус почувствовал, как на лбу выступила испарина. Подавить желание утереть лицо было очень сложно – во‑первых, не хотелось показывать свое изумление чужаку, а во‑вторых прямо сейчас из этой затеи не вышло бы ровным счетом ничего: мешал скафандр.
Бьярни же напротив, остался спокоен, потому что уже сообразил: в деле замешаны огромные деньги. Единственное, над чем он мучительно размышлял – это действительно ли им могут заплатить такую сногсшибательную сумму, либо это лишь приманка.
Чужак тем временем продолжал:
– К моему величайшему сожалению, капитану Шондраковскому не повезло: он погиб едва начав рейс. Увы, никто из нас не застрахован от случайностей и смерть может настигнуть любого уже в следующую секунду. Смею вас заверить, что катастрофа эта никак не связана с таможней или контрабандой – наш груз абсолютно легален на всех обитаемых мирах союза. Что произошло на борту «Карандаша» – загадка, которую нам, возможно, и не удастся разрешить. Но тем не менее, груз должен быть доставлен по назначения. Насколько я понял, вы вольные яхтсмены. Насколько мне удалось выяснить, в данный момент вы не связаны никакими обязательствами по работе. Знаю я и то, что особых финансовых затруднений вы не испытываете. Но когда речь заходит о сумме в пятьдесят миллионов пангала, многие доводы перестают казаться убедительными, не так ли?
Чужак сделал короткую эффектную паузу, во время которой братья успели переглянуться.
– Итак, я предлагаю вам честную сделку. Вы везете наш груз, мы платим вам деньги. Документ, подтверждающий, что груз не содержит запрещенных к провозу технологий, веществ и форм жизни я вам дам – думаю, что выудить оригинал из компьютера капитана Шондраковского будет не так просто, легче составить новый. Ну как, кажется вам честным такое соглашение?
Братья снова переглянулись.
А… – Магнус предупредительно кашлянул, – есть какие‑нибудь гарантии, что по прибытии на место нам действительно заплатят, а не размажут по космосу? Все‑таки сорок девять миллионов…
– Если боитесь, можете в последний момент смотаться и отправить яхту на автоматике. Но тогда ваш заработок ограничится миллионом, причем в эту сумму войдет стоимость яхты. Это не такие уж маленькие деньги, но ведь есть возможность получить куда больше. Решайте сами.
«А ведь он, стервец, от ответа увильнул, – отметил про себя Бьярни. – О гарантиях не обмолвился ни словом. Но предложение, ничего не скажешь, заманчивое…»
– Я думаю, – заявил Магнус, напуская на себя важный вид, – мы с братом сумеем с вами поладить. Нужно только узнать – куда везти ваш драгоценный саркофаг.
– Не так быстро, – осадил чужак. – Сначала я вам кое‑что объясню. Прежде чем мы сможем считать сделку состоявшейся, вы должны пообещать, что ни при каких обстоятельствах не будете пытаться вскрыть саркофаг и интересоваться его содержимым. Ни при каких. Прошу учесть, что наш с вами разговор фиксируется, а следовательно любое ваше слово будет иметь юридическую силу. Итак, господа?
В который раз братья Эрлингмарки переглянулись.
«Ты как?» – одними глазами спросил старший.
«А что – я? – пожал плечами младший. – Надо рисковать…»
– Хорошо, – выдохнул Магнус. – Я согласен. Согласен не интересоваться содержимым саркофага и согласен не открывать его ни при каких обстоятельствах.
– Я тоже, – поддакнул Бьярни, но чужак заставил его повторить фразу полностью.
– Прекрасно! – чужак даже расцвел. – Я рад, что мы достигли взаимопонимания. Поверьте, это сделка принесет пользу и нам, и вам. Теперь о деталях. В драйве компьютера «Карандаша» есть диск – собственно, броузер мгновенной почты вы грузили именно с него. На этом диске имеется вся необходимая информация о курсе и цели, все астрогационные программы и пакеты, словом, полное путевое сопровождение. Вы могли бы просто взять этот диск на «Ландграф», но есть одно но: крайне нежелательно беспокоить саркофаг. Перегружать его с корабля на корабль не стоит. Поэтому вы должны привести яхту капитана Шондраковского в рабочее состояние и стартовать так быстро, как только сможете.
– Но… – растерянно сказал Магнус, – тогда ведь нам придется бросить свою яхту?
– Новую купите, – проворчал чужак. – Впрочем, если вы так прижимисты… Вас ведь двое. Один может остаться на «Ландграфе», второй – доставить «Саркофаг». Тогда в дополнение к пятидесяти миллионам у вас будет сразу две яхты. Но ремонт и оживление «Карандаша» – вдвоем и в авральном темпе. Поскольку соглашение уже вступило в силу – это приказ.
Вызывайте меня, когда «Карандаш» будет готов стартовать. И в любом случае – каждые сутки ровно в полдень. Сколько там у вас сейчас времени?
– Полседьмого утра, – машинально ответил Магнус.
– Вот сегодня в полдень и вызывайте. До свидания, господа яхтсмены!
Экран мигнул на миг и погас; окно броузера схлопнулось в яркую точку в центре куба, а затем точка растворилась вместе с самим кубом.
– Фу‑у‑у‑у… – тяжко выдохнул Бьярни. – Ну и дела… А ведь мы так и не спросили этого типа – кто он и как его зовут.
Магнус зябко передернул плечами:
– Знаешь, братец… Что‑то подсказывает мне, что лучше нам этого и не знать. Целее будем. А сейчас, займемся‑ка ремонтом. Какой у этого Шор… капитана инструмент имеется, ты не отыскал?
Ремонт сожрал два полновесных дня. Двое суток. Правда, все это время распухшее солнце беспрерывно заливало багровым половину обзорников, а глубокая чернота космоса, еле‑еле разбавленная одиночными пикселами далеких звезд, таилась во второй половине. «Карандаш» впервые за двадцать три года сомкнул створки внешнего шлюза и наполнился воздухом. Освещение из аварийного режима было переведено Магнусом в штатный. Двое суток. Всего двое суток, и затерянный в пространстве мертвый кораблик снова стал обитаемым.
Дважды Эрлингмарки вызывали чужака – в полдень, как и было договорено. Четырежды мотались на сингулярниках от «Карандаша» к «Ландграфу» и от «Ландграфа» к «Карандашу». Половина от нежданного миллиона перекочевала со счета Бьярни на счет Магнуса. И наконец‑то настало время решать.
Бьярни с еще мокрой после душа головой смаковал кофе на камбузе, когда старший Эрлингмарк вернулся с «Карандаша». Содрал скафандр, налил и себе кофе, и удовлетворенно сообщил:
– Все. Готов «Карандаш». Хоть сейчас стартуй.
Бьярни понимающе кивнул.
– Ну, брат? – задал Магнус давно ожидаемый вопрос. – Что будем делать? Тебе хочется бросать «Ландграф»?
– Если честно, то нет. Совершенно не хочется.
– И у меня та же фигня. Значит, надо разделяться.
– Надо, – согласился Бьярни.
– Давай думать. Кому лучше повести это чешуйчатое чудо, а кому остаться на «Ландграфе».
Бьярни отхлебнул кофе.
– А ты как считаешь, Магни?
Магнус наморщил лоб.
– Вообще‑то я считаю, что пока ты отвел бы «Карандаш», я мог бы спокойно ковыряться в системах наведения. И к твоему возвращению вернуть к жизни и «Ландграф» тоже. Но вести «Карандаш» – не на прогулку смотаться. Если честно, то побаиваюсь я этих чертовых ребят, хозяев саркофага, готовых вот так, без раздумий, выложить миллион первому встречному и еще сорок девять – готовому рискнуть и сунуться к ним в лапы.
Бьярни, не перебивая, слушал.
– С другой стороны, упустить возможность срубить деньги, на которые можно безбедно жить всю оставшуюся жизнь – это надо умудриться. А значит, надо рисковать.
– Есть еще другой путь, – с неожиданным хладнокровием заметил Бьярни. – Саркофаг стоят явно дороже пятидесяти лимонов. Иначе за него не сулили бы столько. Что нам мешает залечь на тюфяки, а спустя какое‑то время попытаться его втихую продать?
Магнус едва заметно кивнул:
– Именно этих слов я и ждал от тебя, братец. Да, можно попытаться. Но только представь что с нами сделают приятели этого скуластого, когда изловят…
– Если изловят, – поправил Бьярни.
– Нет, Бьярни, – не согласился Магнус. – Не «если изловят», а именно «когда изловят». Слишком мелкая мы рыбешка, чтобы пытаться надуть китов.
– Так уж и китов… – усомнился Бьярни.
– Китов, Бьярни. Именно китов. Пузатых и сытых. Ты заметил, как быстро они выяснили о нас почти все необходимое? Имена, подробности о нашей яхте, и даже то, что мы сейчас без работы. Тут такими возможностями попахивает… Представить страшно.
– Если они такие всемогущие, – с ехидцей вставил Бьярни, – что им мешает добраться до саркофага самостоятельно? На кой им двое вольных яхтсменов, которые, заметь, вполне могут нанимателя и надуть? Ну сам подумай.
Магнус подавил глубокий вздох; с минуту он молчал, отхлебывал кофе и скреб небритую щеку – размышлял.
– Я против, Бьярни. Мне кажется, что не следует надувать компанию, возможностей которой не знаешь в полной мере. А если это военные?
– Да какие они военные, – фыркнул в чашку Бьярни. – Типичные бандиты. Причем, видимо, из крутых.
– Тогда я тем более против. Что‑то неохота, чтоб нам кишки на лонжероны намотали.
– Крутых тоже, случается, успешно кидают.
Магнус сердито бухнул кулаком по столешнице:
– Да пойми ты, Бьярни, мне неохота прожить остаток жизни в страхе! Неохота шарахаться при каждом вызове! Неохота прятаться и вечно носить с собой активированный бласт!
– Спокойствия, значит, хочешь? – уточнил Бьярни.
– Да! Спокойствия! И душевного равновесия! – отрезал Магнус.
– Что ж, – с прежним хладнокровием констатировал Бьярни, – я уяснил твою позицию, старший. Наверное, придется ее и принять.
Некоторое время Магнус мрачно изучал текстурный рисунок на пластике.
– Ладно, – проворчал он наконец и бросил перед собой монетку. – Ты – орел, я – решка. Кто выпадет, идет на «Карандаше». Второй сидит здесь и ждет.
– Если пойдешь ты, – сказал Бьярни, – я за это время вряд ли починю наведение.
– Ну и хрен с ним, с наведением. Бросай.
Бьярни медленно сгреб монетку со стола, положил на согнутый указательный палец и сильно подбросил большим. Монетка, бешено крутясь, звякнул о пластик, срикошетила и почти беззвучно шлепнулась на ворсистый пол. Орлом вверх.
– Ну, вот, – удовлетворенно крякнул Бьярни. – А ты как раз привод починишь. А потом у нас будет по собственной яхте и по кругленькой сумме на кармане.
Магнус ногой пододвинул монетку к себе.
– Опасаюсь я за тебя, братец. Как бы ты не выкинул какой‑нибудь фортель.
Но Бьярни очень серьезно покачал головой:
– Нет, старший. Если мы решили играть честно, я не стану выбрасывать никаких фортелей. Мы всегда верили друг другу, и никогда не подводили. Поэтому мы и вместе. Да и отец учил никогда не подводить брата.
Магнус протянул руку над столом и с чувством похлопал Бьярни по плечу.
– Спасибо, младший. Я, прям, тобой горжусь. Честно‑честно! Приятно сознавать, что у тебя есть брат, на которого можно положиться как на самого себя.
– Пожалуйста! – с ехидцей ответил Бьярни и победно ухмыльнулся.
– Ладно, – Магнус чуть подался вперед – энергично, с нетерпением. – Пойдем, помогу тебе вещички на «Карандаш» переправить. И стартуй – раньше начнем, быстрее отделаемся.
Эрлингмарки синхронно встали. На пороге Магнус поймал Бьярни за плечи и слегка сжал. Взглянул брату в глаза.
– Ну… Удачи нам.
Бьярни только глубоко вздохнул.
– Да, – вспомнил Магнус. – И вот еще что. Надо бы мертвых похоронить… Даже свайгов. По обычаю астронавтов. А то мы их в тамбур сволокли и все, будто испорченный груз. Не годится так.
С этим нельзя было не согласиться.
«Карандаш» ушел в пульсацию через четыре с половиной часа. На виду красного гиганта из системы Набла Квадрат осталась единственная пришлая извне песчинка – яхта «Ландграф». Одинокий космический странник.
Магнус так и не успел починить наведение икс‑привода. Спустя еще шесть часов впритирку к «Ландграфу» вспухла внушительных размеров финишная сфера. Яхту‑неудачницу разорвало нарушениями метрики за доли секунды. Магнус даже не успел понять, что умирает.
Когда выходящий из пульсации корабль – линейный рейдер азанни – возник в зоне финиша и пространство стало постепенно приходить в норму, о «Ландграфе» уже ничего не напоминало. Он целиком превратился в беспорядочное излучение.
Экипаж рейдера, среди которого, кстати говоря, не было ни одного азанни, прекрасно знал, что исправный привод самостоятельно никогда не наведется в область пространства, где сосредоточена хоть какая‑нибудь масса. Даже такая в сравнении с рейдером незначительная, как человеческая яхта‑сотник.
Рейдер пробыл в районе Набла Квадрат совсем недолго, после чего ушел в новую пульсацию.
Бьярни Эрлингмарк, понятно, даже не подозревал, что его старший брат еще до истечения первых суток марша на «Карандаше» перестал жить.
Яхта капитана‑поляка начала нравиться Бьярни уже после первого прыжка. Сравнительно небольшая, уютная, удобно скроенная и ухоженная до мелочей. Даже двадцать три года в космосе с открытыми шлюзами не смогли вселить в нее дух запустения. Впрочем, братья ведь постарались привести ее в максимально жилой вид – переинитили по новой системы регенерации и жизнеобеспечения, устроили профилактику системам энергоснабжения, слегка пополнили запасы воды и пищи.
Даже старые фильмы Бьярни понравились.
Чувствуя некоторую неловкость, Бьярни покопался в вещах экс‑капитана «Карандаша» и все, что счел слишком уж личным, собрал в пластиковый пакет для мусора и сволок в дальний грузовой отсек. По необъяснимому наитию через отсек с саркофагом Бьярни чуть ли не прокрался, держась у стеночки, подальше от этого чешуйчатого сундука с загадочными сокровищами. И по пути туда, с мешком на плече, и обратно, уже налегке. Саркофаг взирал на него с немым равнодушием.
Астрогационные приборы, наведение и привод работали безукоризненно – Бьярни сверил реальный прыжок с расчетами и поразился ничтожной погрешности – действительно ничтожной. Исчезающе малой. И дальность пульсации для полсотника оказалась завидная – почти вдвое превышающая среднюю норму для приводов такого класса.
За двое суток Бьярни добрался до размытой границы основного диска – до сих пор он шел практически в точный перпендикуляр к галактической эклиптике. Можно было, конечно, идти наискосок, по касательной к ядру, но Бьярни решил, что правильнее будет обогнуть ядро «сверху» – в этом случае трек‑пунктир будет лежать через несколько обитаемых областей пространства, где легче заправиться, легче починиться в случае глобальной поломки, да и помощи дождаться не в пример больше шансов.
От чего помощи – Бьярни не стал уточнять даже в мыслях.
Поначалу за мелкими хлопотами и ввиду непривычности к «Карандашу» Бьярни не обращал внимания на кое‑какие странности. Точнее, просто не замечал их. Считал частью корабля.
Только на шестой день Бьярни обратил внимание, что в первом грузовом отсеке освещение не переходит в экономный режим, даже когда он сам покидает эту часть корабля.
Вообще, что на таких небольших яхтах, что на звездолетах покрупнее, уже много лет действовало простое и разумное правило: автоматика отслеживала передвижения экипажа по кораблю и услужливо переводила освещение пустых помещений в аварийный режим, то есть четыре из пяти световых панелей гасли. Получалось, что люди постоянно передвигались в центре освещенной зоны. Только в жилых каютах свет можно было погасить вручную. Бьярни заметил, что грузовой отсек почему‑то освещен, когда ненароком включил камеру, с которой показывал чужаку‑заказчику саркофаг – она так и осталась лежать в грузовом отсеке, подключенная ниточкой волоконки к корабельному компу. Взглянув на картинку, Бьярни с некоторым недоумением обнаружил, что первый грузовой освещен с обычной интенсивностью.
Понятно, что спустя несколько минут он уже стоял перед сегментником в грузовые.
Даже с порога было видно, что во втором отсеке царит полутьма – там панели были большей частью потушены. Штук пять всего венчали под самым потолком желтоватые конуса дневного света.
Первый отсек напоминал баскетбольную площадку во время финального матча или стол хирурга во время операции – Бьярни не различал даже собственной тени. Ее попросту не было.
По дуге (снова по дуге!) Бьярни прошел к широкому пролету, ведущему во второй отсек. Едва он переступил маркировочную черту, второй отсек ярко осветился. Почти весь – только вдоль дальнего борта осталось несколько неработающих светопанелей. Но стоило Бьярни сделать десяток‑другой шагов вперед, и во втором отсеке также исчезли тени. Постояв некоторое время в центре пустого отсека, Бьярни пошел назад. Когда он подходил к черте, у дальнего борта погасли первые несколько панелей. Когда переступил – весь отсек немедленно погрузился в полутьму. Лишь более светлый треугольник остался на полу за пролетом – антипод тени, подарок из отсека номер один.
С некоторой демонстративностью Бьярни приблизился к выходу, перед самой перепонкой обернулся, саркастически глядя на чешуйчатый ящик, и решительно шагнул через маркировку. Он ожидал, что автоматика опомнится и услужливо погрузит в полутьму первый грузовой.
Фигушки. И не подумала автоматика сделать это.
В глубокой задумчивости Бьярни вернулся в рубку и полез искать документацию к корабельным системам освещения.
Сначала Бьярни решил, что автоматика реагирует на движение, но вскоре отмел эту мысль. Даже если человек неподвижен – свет ведь не гаснет, верно? Значит, движение тут ни при чем. Температура тоже, скорее всего – во всяком случае на кипящий кофейник светопанели никак не реагировали. Едва Бьярни покидал камбуз, свет там послушно пригасал. Да и над работающей плитой свет тоже не зажигался – там как раз панель в потолке и рядом еще решетка вытяжки.
Роясь в файлах документации, Бьярни вспомнил отцовскую яхту и хулиганское существо по имени Матильда – собаку‑терьера. Бьярни готов был поклясться, что Матильду корабельная автоматика не уважала, и свет там, где ей вздумалось бродить, сроду не включала.
Так, по крайней мере, Бьярни казалось. Теперь. Раньше он о подобных вещах попросту не задумывался.
Порывшись в документации еще немного, Бьярни утвердился в своей догадке. Работа автоматики зиждилась на сканировании и регистрации высшей нервной деятельности. Попутно Бьярни узнал, что принцип и его реализацию земляне позаимствовали у свайгов. А проще говоря – слизали с их детекторов интеллекта, которыми некогда надменные рептилии проверяли инопланетных дикарей, дабы убедиться, что перед ними не животные, а очередная раса потенциальных сателлитов. Свайги давно вышвырнули свои детекторы на свалки, им теперь по большому счету чихать на уровень интеллекта всех космических дикарей вместе взятых, и сателлиты их уже почти два века как независимы, а принцип все живет и живет, и верно служит людям, безропотно разгоняя потемки в закоулках человеческих кораблей…
До чего же удивительны порой капризы бытия!
«Но что же это получается? – размышлял Бьярни, рассеянно пролистывая в экране текст. – Что автоматика полагает этот чешуйчатый ящик разумным – раз, и живым – два? Или, скорее, даже не ящик, а его содержимое?»
А как, извините, этот самый ящик поддерживал эту самую деятельность целых двадцать три года? Впрочем, с чего, собственно, Бьярни взял, что поддерживал? Может, ящик дремал себе, и проснулся только когда братья Эрлингмарки приблизились к «Карандашу»?
«Стоп, стоп, стоп! – оборвал беспорядочно скачущие мысли Бьярни. – Будем рассуждать последовательно.»
Чужак сразу же назвал ящик саркофагом. Стало быть, это не просто шкаф или непомерно большой чемодан, а устройство для хранения чего‑либо и обеспечения внутри соответствующих условий.
Бьярни снова полез в корабельную файлотеку и выудил из толкового словаря определение слова «саркофаг».
«Саркофаг, – гласил словарь, – от греческого „саркофагос“, небольшая гробница из камня, дерева и других материалов (ничего себе – небольшая! – подумал Бьярни), нередко украшенная росписью.»
Гробница, значит. Но при чем тут тогда высшая нервная деятельность?
«Этот саркофаг, – справедливо рассудил Бьярни, – скорее уж похож на консервационную камеру. Но тогда он должен быть подключен к каким‑нибудь приборам, к системам поддержания жизни и удаления отходов…»
Бред.
Бьярни не заметил, как вновь оказался в первом грузовом. Только на этот раз он не стал красться вдоль стеночек, а направился прямо к «гробнице из камня, дерева и других материалов».
Вряд ли чешуйчатая поверхность саркофага являлась камнем или деревом. Скорее уж «другим материалом». Бьярни с некоторой опаской приложил ладонь к оному материалу и едва удержался, чтобы не отдернуть руку.
Ему показалось, что он прикоснулся к живому существу. Явственно чувствовалось тепло и даже словно бы какие‑то токи там, внутри. Ни с чем не сравнимое биение жизни.
У Бьярни мгновенно вспотел лоб.
«Черт возьми! – подумал Бьярни, пытаясь унять заколотившееся ни с того ни с сего сердце. – А почему, собственно, меня это так волнует? Ну, допустим, везут там какую‑нибудь редкостную зверушку в анабиозе… Ну, пусть даже человека или инопланетянина. Ну и что с того?»
Он не мог найти объяснения беспокойству. Но и избавиться от него не мог.
«Хотя… Такое тепло – какой уж тут анабиоз… Скорее похоже на содержание под капельницей.»
Он обошел вокруг саркофага. Ни к чему этот ящик не был подключен, хотя с одного торца виднелась какая‑то толстая кишка с подсохшими краями. Кишка неприятно напоминала набухший яйцеклад селентинского пегаса. Тут же на полу валялось несколько отслоившихся чешуек.
«А почему я решил, что этот ящик должен быть к чему‑нибудь подключен? – Бьярни продолжал размышлять. – Все необходимое вполне может крыться внутри. Оборудование, там, блок питания… Во, какой шкафина здоровенный, туда вполне получится впихнуть и меня, и Магнуса, и даже пива про запас не одну банку, чтоб от скуки не помереть, и еще останется довольно места.»
«Кстати, о питании, – Бьярни зябко передернул плечами. – Какая‑нибудь атомная батарея с автономом в полтысячи лет? Сбегать, что ли, за тестером?»
Нет, вряд ли саркофаг излучает. Если и есть там какая‑нибудь долговечная батарея, то она надежно изолирована, иначе содержимому трудно гарантировать… гм… долгую жизнь.
Зато можно этот ящичек… просветить. Рентгеном примитивным, или ультрачастотником…
«Стоп. Чужак ведь предупреждал, что интересоваться содержимым саркофага нежелательно – и это еще самое мягкое из слов.»
В нерешительности Бьярни поскреб затылок. Конечно, чужак не узнает… Но вдруг тому, кто внутри, рентген или ультрачастотник опасны? Или хотя бы заметны?
Что тебе дороже, Бьярни, половина от пятидесяти миллионов или неутоленное любопытство?
Думай, решай…
Потоптавшись с полминуты, Бьярни придумал, что можно проделать без особого риска. Воровато оглянувшись, он подобрал одну из отслоившихся от кишки‑яйцеклада чешуек и потрусил в лабораторию.
Конечно, лаборатория – это слишком громкое слово. Ну откуда, скажите на милость, настоящая лаборатория на яхте‑полсотнике? Просто каморка, примыкающая к рубке, заваленная всяким хламом и ненужными большую часть времени приборами. Интерфейсная панель для соединения с центральным компьютером, локальный компьютер… точнее, терминал, зависимый от центрального придаток – оценил Бьярни.
И где‑то тут валялась портативная камера экспресс‑анализа…
Ага, вот она! Продолговатая коробочка, похожая на походную микроволновую печь.
Модель была Бьярни незнакома, и собирали ее на какой‑то из колоний, но управление земные инженеры всегда делали стандартным. Довольно быстро Бьярни разобрался в органах настройки и способе коммутации. Он запустил терминал и активировал инфрапорт. Некоторое время ушло на поиски управляющей программы, но и ее Бьярни сумел выудить из многочисленных каталогов корневого раздела.
– Ну‑ка, ну‑ка, – пыхтя от нетерпения, Бьярни открыл камеру, поместил на круглый блин препаратора подобранную чешуйку, осторожно защелкнул дверцу и припал к терминалу. – Давай!
Он утопил кнопку «Анализ» – кнопка эта существовала только в иллюзорном пространстве кубического терминального экрана.
«Вся наша жизнь состоит из нажатия на виртуальные кнопки, – философски заметил Бьярни. – Ты рождаешься, и нажатием кнопки тебя заносят в списки живых. Ты покупаешь яхту, и нажатием кнопки подтверждается твое право собственности. У тебя рождается ребенок – все та же кнопка официально провозглашает тебя отцом… И так до самого последнего нажатия, которое объявит тебя мертвым…»
В окошке экспресс‑камеры дважды сверкнули короткие вспышки, потом послышалось тихое шипение. В толще экрана засветилась объемная надпись: «Ждите! Идет анализ…»
«Ждем…, – нетерпеливо думал Бьярни. – Ждем‑ждем…»
Руководство, которое Бьярни вытащил на отдельную консоль, гласило, что анализ может занять от нескольких минут до четверти часа. В зависимости от структуры образца.
Видимо, у этой чешуйки была на редкость сложная структура – заканчивалась пятнадцатая минута с момента запуска программы, а в экране висела все та же неизменная светящаяся надпись.
Бьярни проскучал еще целых семь минут, прежде чем надпись сменилась окошком с результатами.
Вот только результаты оказались совершенно не такими, какие ожидал Бьярни. Если совсем точно, то результатов, собственно, и не было.
«Исследовать молекулярную структуру данного образца не представляется возможным – не хватает разрешающей способности приборов. Смените образец, либо проведите анализ атомарной структуры.»
Бьярни озадаченно пялился в экран, соображая – что проще сделать: сбегать за еще одной чешуйкой или проделать более глубокий анализ уже имеющейся. Наконец он придумал: изменил задание, отдал команду на атомарный анализ, а сам тем временем направился к саркофагу. Очень хотелось припустить бегом, но он прекрасно сознавал, что даже ленивым шагом поспеет туда и обратно существенно раньше, чем завершится анализ. В атомарном режиме анализатор запросил целый час времени.
Собрав все чешуйки – еще три штуки – в пластиковую кювету для образцов, Бьярни нарочито неспешным шагом вернулся в рубку. С порога прекрасно просматривалась надпись: «Ждите…» в терминальном экране.
Кювета жгла ему руки. Снова усевшись перед терминалом, Бьярни добыл из ящика с инструментами пинцет, зажег лампу над клавиатурой, отчего надпись в экране потускнела и стала плохо различимой, взял одну из чешуек и поднес поближе к глазам. Близоруко щурясь, всмотрелся.
Чешуйка как чешуйка. Белесо‑серого цвета, с еле заметной контурной структурой, напоминающей годичные кольца на пне. Блестящая в свете лампы, слегка вытянутой формы, нечто среднее между кругом и эллипсом. Практически непрозрачная. Ничем она не пахла, как выяснилось. В общем, полный и абсолютный ноль.
Проскучав без малого час, Бьярни дождался окончания атомарного анализа.
«Тесты не выявили в образце сколько‑нибудь упорядоченной структуры, – прочел он. – Проверьте аппаратуру на сбои и проведите контрольную диагностику управляющей программы.»
С нехорошим предчувствием, Бьярни сменил чешуйку в анализаторе, проделал все рекомендованные действия, и снова прогнал тест.
Тщетно. Такое впечатление, что эта отслоившаяся гадость вообще не состояла из атомов. Но из чего тогда? Бьярни не слишком разбирался в физике и до сих пор был уверен, что из атомов состоит вся материальная Вселенная до последней пылинки. Единственное, что он мог – это растеряться.
Проверить эту чертову чешуйку на кварковом уровне не было возможности – тут не походная экспресс‑камера нужна, тут пришлось бы подключать аппаратуру серьезного исследовательского центра.
– Да что же ты за штучка, шкаф ты проклятый, – прошептал Бьярни. Он извлек из камеры образец, немного подумал, и спрятал все четыре чешуйки в коробочку из‑под зубочисток, а коробочку – в нагрудный карман. – Неужели придется ждать до Земли?
Он подумал, что в полете разгадать секрет саркофага вряд ли получится.
Свет в первом грузовом все горел. До самого вечера.
А потом вдруг погас.
Бьярни к этому моменту пересидел в рубке две пульсации, в промежутке между которыми плотно закусил и с досады выпил целую бутылку весьма кстати подвернувшегося в запасах «Карандаша» «Траминера Офелии». Видеокамеру из отсека Бьярни забирать не стал, и иногда косился на отдельный экран, на изображение саркофага. Светлый куб этого экрана отбрасывал косой зайчик на клавиатуру.
Бьярни, хоть и умел работать вслепую, все же иногда глядел на клавиши – так ему было привычнее и удобнее.
В какой‑то момент он вдруг сообразил, что привычного зайчика на клавиатуре нет. Вернее, зайчик стал тусклым‑тусклым. Еле заметным. Выпучив от неожиданности глаза, Бьярни повернулся к экрану с саркофагом.
В первом грузовом царила полутьма – освещение теперь работало в аварийном режиме.
На негнущихся ногах Бьярни доковылял из рубки к сегментнику в грузовые отсеки. Едва он вошел в первый, послушно вспыхнул полный свет. Саркофаг как ни в чем не бывало стоял где и раньше.
Да и куда он мог деться? Закреплен ведь, принайтован намертво…
С минуту Бьярни торчал напротив него. Хотел подойти и потрогать, но почему‑то не решился. Совершенно дурацкое было ощущение – знал ведь, что бояться нечего: тихий и спокойный ящик, не более, а вот поди ты, замирало в груди и холодок продирал по коже. Несильно так, но заметно. Вполне заметно.
– Дьявольщина, – прошептал Бьярни и бочком, бочком пошел прочь из отсека. Почему‑то очень не хотелось поворачиваться к саркофагу спиной.
Едва он переступил маркировочную черту, свет переключился в аварийный режим.
Люк Бьярни на всякий случай задраил и заблокировал из кабины. И каюту запер. А потом – долго не мог уснуть.
В эту ночь он спал отвратительно и не выспался совершенно. Все время ему грезилось, что из саркофага вылезает какой‑то чешуйчатый монстр и скребется в перепонку. Звук был такой противный, что Бьярни содрогался только от него, и все казалось, что перепонка не выдержит и лопнет под неистовым напором монстра, что когти процарапают металлокерамику и Бьярни окажется в ловушке. Раза три он просыпался весь в поту и, затаив дыхание вслушивался в ночную тишину. Корабль на время капитанского сна угомонил всю автоматику, и на «Карандаше» было по‑настоящему тихо.
Под утро ему приснилось, будто саркофаг отложил покрытое слизью яйцо – кишка‑яйцеклад при этом судорожно сокращалась и набухала еще сильнее – но кто из яйца собирался вылупиться Бьярни не успел понять – снова проснулся. Чертыхаясь, зажег свет, полюбовался на свою измятую физиономию и побрел в душ. На полпути все же не выдержал и завернул в рубку – в первом грузовом снова горел полный свет. Саркофаг, разумеется, оставался на своем месте, равно как и нетронутые печати на верхней плоскости. И, разумеется, никакого яйца рядом с кишкой‑яйцекладом не обнаружилось. Тихо ругаясь, Бьярни оживил наведение и икс‑привод. Потом он долго стоял под обжигающими струями воды и думал, как трудно привыкнуть к одиночеству. Всю жизнь он летал с кем‑то – сначала с семьей, потом, после смерти отца – с дядей Олафом, а когда дядя Олаф стал слишком стар для полетов и осел на Земле – с братом Магнусом. Ни разу Бьярни не совершал одиночных полетов, и даже не подозревал, что это такое изматывающее каждый нерв занятие.
Поскорее бы завершить этот дурацкий полет, получить свои денежки, и забыть об этом чертовом ящике навсегда!
Теперь Бьярни стало плевать – что там внутри. Лишь бы это «что‑то» там внутри и оставалось. И еще – Бьярни с некоторым замешательством думал о следующей ночи. И всерьез прикидывал – а не перепрограммировать ли корабельный суточный цикл на двадцатичетырехчасовую активность? Когда вокруг никого, даже активность безмозглых бортовых систем успокаивает. Создает иллюзию защищенности. Казалось бы мелочь, но в полной тишине и в полутьме ночного цикла в голову начинает лезть всякая чертовщина, а корабельным днем – нет.
В общем, суточный цикл Бьярни все же не тронул. Наверное, пытался доказать себе, что всяческие страхи ему нипочем. Но бласт из чехла вынул и приладил к поясу. Понимал, что это глупо, но с бластом Бьярни почувствовал себя много увереннее. Особенно, когда несколько раз выхватил его перед зеркалом и нацелил на свое отражение.
Из зеркала на Бьярни глядел крепкий высокий парень с параллельнопотоковым «Смит‑Вессоном» в мускулистых ручищах. Разве что, слегка бледноватый с лица.
– Хрен тебе, – тихо процедил Бьярни, пристально вглядываясь в глаза этого парня. – Пусть другие боятся. Это просто реакция на одиночество. И на чужую яхту, двадцать три года проболтавшуюся в пустоте с открытыми шлюзами. Не станешь же ты верить в вакуумную космическую нечисть, поселившуюся на «Карандаше» и треплющую тебе нервы?
Мысль о вакуумной нечисти Бьярни даже слегка развлекла и позабавила. А что? Не может же быть, чтобы нечисть водилась только на планетах? Явно должна шастать и по космосу. А тут словно по заказу – яхта с открытыми шлюзами, и ни души на борту… Будь Бьярни подобной нечистью – обязательно завелся бы на таком корабле, не упустил бы редчайший случай. Поди дождись второго такого!
Даже отражение в зеркале подбодрило Бьярни. Но все же он подумал, что лучше бы они перетащили саркофаг на «Ландграфа» и полетели вдвоем с Магнусом. Чихал бы сейчас Бьярни на всю и всяческую чертовщину…
Но как бы то ни было – Бьярни предстояло справляться со сложившейся ситуацией. И довести «Карандаш» до цели, обозначенной на астрогационном диске. Кстати, цели Бьярни пока и сам не знал – программа открыла пока только ближайший этап: Амазонка. Бьярни шел туда уже вторую неделю.
Он добрел до рубки, и первое, что сделал за пультом – это погасил к чертовой матери экран, куда выводилась картинка с видеокамеры. Ненавистный саркофаг на некоторое время исчез из поля зрения, но где‑то в самой глубине сознания Бьярни прекрасно понимал, что проклятый чешуйчатый ящик в ближайшие дни еще неоднократно намозолит ему глаза.
Икс‑привод послушно и размеренно тянул «Карандаша» по пунктиру – с каждой пульсацией рисунок созвездий вокруг яхты неуловимо менялся. Бьярни где‑то читал, что обитатели планет привыкают к какому‑то одному рисунку, и если их быстро перенести за много световых лет от дома и позволить взглянуть на небо – чужое небо может стать для них сильнейшим шоком.
Бьярни не очень верил в это. Он не понимал, как могут шокировать нормального человека тусклые огоньки над головой. Что там им, планетарным узникам, видно сквозь атмосферу? Бьярни единственный раз бывал на Земле, и до сих пор помнил пустое небо над Стокгольмом – только самые яркие звезды виднелись на нем, виднелись как тусклые умирающие фонарики. Разве можно сравнить это с неистовым заревом, которое увидит любой, кто выйдет в открытый космос где‑нибудь неподалеку от ядра? Только ради этого зрелища легко стать бродягой‑яхтсменом. Только ради того, чтобы иметь возможность видеть это небо – и не только над головой, а повсюду вокруг себя – только ради этого можно бросить все, купить яхту и навсегда уйти в пространство. В Галактику, полную тайн и загадок.
«Ага, – отвлекся от неожиданно нахлынувших мыслей Бьярни. – Вон, одна из загадок, в грузовом отсеке стоит. И медленно сворачивает тебе мозги набекрень.»
Бьярни тряхнул головой, отгоняя назойливые мысли. Ему все чаще казалось, что мысли эти принадлежат не ему, а кому‑то иному, кто находится неподалеку и настырно вдалбливает их Бьярни. Но зачем? Это понять было невозможно – по крайней мере пока.
Чтобы отвлечься, он вытащил на оперативную консоль трек‑пунктир и решил сориентироваться перед следующей пульсацией. А то с возней вокруг саркофага Бьярни как‑то выпал из рабочего ритма.
Получалось, что за последние двое суток он отмахал приличный кусок пунктира и успел изрядно углубиться в диск. Совсем недалеко, в четырнадцати световых годах прямо по курсу пылала в пустоте голубоватая звезда, известная людям как Скарца. Скарца имела планетную систему – семь планет. Три – земного типа, три – гиганты и седьмая – снова земного типа, с неправильной орбитой и совершенно безжизненная, вроде Плутона. Слишком уж удалена от светила. Все три ближних к звезде планеты были колонизированы людьми, причем уже после вступления Земли в союз – как бы еще люди сумели забраться в такую даль? Планеты назывались Рома, Венеция и Валентина. Система эта уже считалось окраиной центральных звездных скоплений. Это вам не глушь, вроде той, где был найден «Карандаш». Не Набла Квадрат. В этой части Галактики плотность звезд просто потрясающая. Именно поэтому пунктир стал более частым, пульсации – покороче, да и трек в целом перестал походить на плавную дугу, а больше теперь напоминал путь мыши в огромной головке сыра. Изломанный и хаотичный.
И Бьярни довольно быстро понял, что очень хочет хоть немного отдохнуть от пребывания в одном объеме с саркофагом. Очень хочет прервать расчет очередной пульсации и прыгнуть поближе к системе звезды с горячим на вкус именем Скарца. Сесть на одну из планет – лучше на Рому, самую большую, благодатную и раньше всех освоенную.
Повод Бьярни сначала не мог найти – горючего оставалось еще вдоволь, больше половины суммарной емкости накопителей. Запасы воздуха он вообще не трогал пока, регенераторы тянули на зависть. Пищи и воды тоже хватало, тем более, что воду регенераторы тоже возвращали исправно и в самом чистейшем виде.
А потом Бьярни отыскал замечательный повод к посадке – садиться вообще без всякого повода. Просто по собственной прихоти. Чтобы залиться спиртным по самые брови в ближайшем к космодрому баре. Свалиться под стол и уснуть, а наутро хватить стаканчик на опохмел, и отправиться бродить по городу. Куда глаза глядят. Как они неоднократно поступали на незнакомых мирах с Магнусом на пару. А если на Роме космодром вдали от городов – то просто убрести в степь, поваляться на травке. Поваляться на травке иногда тянет даже тех, кто родился и вырос в космосе. Вероятно, это что‑то глубинное, генетическое. Бьярни любил валяться на травке, таращиться в непривычно голубое небо или на совсем уж диковинные причуды атмосферы – облака. Любил купаться, хотя чудовищно большие объемы воды до сих пор вызывали у него подсознательный трепет. Но не настолько сильный, чтобы бояться окунуться в морскую волну. В конце концов, любой из планетарных океанов был в миллионы раз ничтожнее Галактики, размеры которой Бьярни совершенно не угнетали. Подумаешь, океан! А что до «поваляться на травке»… Так на больших кораблях даже оранжереи часто устраивают. Хотя под светом кварцевых ламп травка вырастает почему‑то на удивление чахленькая. Видимо, не могут кварцевые лампы заменить свет родного травкиного солнца.
Не последнюю роль в решении заскочить на обитаемую планету сыграла и неожиданно свалившаяся на счет сумма в полмиллиона пангала. Кто ж не любит красиво отдохнуть денек‑другой? Попробовать экзотической местной кухни, девчонку какую‑нибудь местную споить… которая посимпатичней и одинока.
В общем, Бьярни взялся за клавиатуру и велел компу обсчитать оптимальный прыжок в сторону этой Скарци… Или Скарца? Как правильно? В общем, туда, к земным колониям. А чужаку‑заказчику, который эту задержку явно не одобрил бы, Бьярни показал мысленный кукиш с маслом. Не хочешь сам волочь через всю Галактику этот нервирующий саркофаг? Вот жди тогда и не чирикай.
Автоматы обсчитывали мини‑пульсацию минут сорок пять. Все это время Бьярни провел в рубке, насвистывал что‑то легкомысленное, прочел в энциклопедии статью о местах, которые вознамерился посетить, узнал, что космодромов на Роме аж шесть и что лучший курорт совсем недалеко от космодрома с романтическим названием «Романтиче». Считал свежие поправки с местных гравитационных маяков и загнал их в своп к астрогационному диску.
Миг болезненного раздвоения – и «Карандаш» очутился в финишной сфере буквально на пороге чьего‑то дома.
Рома на обзорнике напоминала зависший в верхней точке баскетбольный мяч. Только не рыже‑оранжевый, а голубовато‑зеленый. От нее Бьярни отделяло ничтожное расстояние в одну‑две световых секунды.
– Здрасте, Скарца, – сказал Бьярни и вызвал в экран программу обычной связи. Не мгновенной. Дежурную частоту космодромных диспетчеров.
– С прибытием, э‑э‑э… «Карандаш», – поздоровались аборигены на интере. – Садиться будете?
– Да, – сказал Бьярни.
– Уже выбрали куда? Или вам все равно?
– Выбрал. «Романтиче».
– Понятно, – хмыкнули аборигены. – Только произносите помягче – «Романтишши»…
– Я постараюсь, – хохотнул Бьярни.
В строке состояния замигал зеленый квадратик – комп принимал космодромную наводку.
– Заправка? Комплектация? Ремонт?
– На месте решу, – сказал Бьярни. – Пока еще не думал.
– Тогда двадцать пан, – сообщили ему. – Включая страховку.
Бьярни послушно вставил карточку в паз считывателя и отстегнул, сколько спрашивали.
– Привет! – сказали ему. – Напоминаем, что до визита таможни вам запрещено покидать яхту.
– Знаю, знаю, – буркнул Бьярни. – И разгерметизация тоже запрещена…
«Карандаш», влекомый космодромными инструкциями, уже мчал на сближение с планетой. В некий неуловимый момент Рома перестала влезать в один обзорник, а еще чуть погодя яхта уже не сближалась – она валилась на планету, падала, оставляя за кормой шлейф раскаленного воздуха.
Автоматы вывели «Карандаш» на космодром как обычно – безукоризненно точно. И так же безукоризненно посадили на заранее отведенном пятачке. Бьярни даже привычно засомневался – а нужно ли присутствие человека для посадки? Диспетчерские компьютеры, космодром и корабль вполне договорятся между собой и в отсутствие пилота…
Но перед тем как начать посадку на клавишу «Enter» всегда нажимает человеческая рука. В том‑то и дело.
Вот именно. В том‑то и дело.
Таможня и карантинная служба не заставили себя ждать. К шлюзу «Карандаша» присосался внушительных размеров каучуковый пузырь и вскоре Бьярни позволили открыть створки. Воздух «Карандаша» и воздух Ромы смешались в едином коктейле.
«Интересно, – мимоходом подумал Бьярни. – А прежний владелец „Карандаша“, капитан Шор… Шон… В общем, поляк этот, бывал ли он здесь когда нибудь? Вполне возможно…»
Некоторое время по кораблю слонялись карантинщики в жилетах‑скафандрах и с приборами в руках. Потом один из них ввалился в рубку, где терпеливо ждал Бьярни, и энергично взмахнул рукой.
– Аривидерчи, приятель! Ты чист, как младенец перед богом. Открывай шлюзы…
Снаружи от «Карандаша» отделился карантинный пузырь, и в несколько секунд опал, сдулся. Ребята в жилетах деловито собрали его, запихали в маленький автомобильчик, попрыгали в него же и умчались в сторону смутно маячащих на горизонте строений. Пришло время таможенников. Точнее – таможенника, поскольку пожаловал всего один.
– Приветствую вас, капитан Шондраковский, на территории Скарца, – важно провозгласил усатый дядька в зеленоватом мундире. Усы у него были просто потрясающие.
– Видите ли, уважаемый, – смиренно уточнил Бьярни. – Я вовсе не капитан Шонр… Ну, в общем, меня зовут Бьярни Эрлингмарк, а бывший капитан «Карандаша» – мертв. Уже двадцать три года.
Таможенник поглядел на Бьярни со смесью подозрения и равнодушия. Вряд ли истории, требующие формального расследования, сильно его радовали.
– Где это произошло?
– Смерть капитана? О, далеко. Очень далеко. За пределами диска, в системе Набла Квадрат.
– На окраине? – несколько оживился таможенник. – Это меняет дело. Надеюсь, все файлы на месте? Я должен буду их скопировать. И вот еще что: как долго вы намереваетесь пробыть у нас в гостях?
– Не знаю, – Бьярни пожал плечами. – Пару дней, наверное.
– Не дольше? Если пару дней, я могу дать вам скользящую визу. В этом случае я даже не буду производить досмотр, но и вы вплоть до старта не сможете вернуться на борт вашей… теперь вашей яхты. И из вещей сможете взять только одежду, что на вас, и кредитку. Но зато в любом отеле вам полагается скидка.
– И конечно же, – с некоторой иронией продолжил Бьярни, – вам не придется расследовать дело о смерти прежнего капитана.
– Именно так, господин Эрлингмарк, – таможенник чуть поклонился. – Нам не слишком интересны события, произошедшие далеко от нашего дома. И, к тому же, двадцать три года назад вы были еще слишком молоды, чтобы захватывать чужие яхты. Не так ли?
– Истинно так, господин таможенник.
– Тогда прошу предоставить мне доступ к аварийным файлам и милости прошу наружу.
Бьярни по‑быстрому слил представителю местной власти всю статистику, все логи, ввел новый пароль на открытие шлюза, проверил – на месте ли кредитка и проследовал за таможенником к выходу.
Первые минуты на поверхности он всегда чувствовал себя несколько неуютно – нужно было привыкнуть к отсутствию стен.
Шлюз величаво затворился; к панели управления таможенник немедленно прилепил ограничитель.
– Напоминаю, что снять блокировку сможет только сотрудник таможни. Трехдневная виза приаттачена к вашей кредитной карте; если вздумаете ее продлить – милости просим, но не дольше, чем на неделю в сумме. Если дольше – надо будет переоформить на обычную и уплатить налоги. Садитесь, я подброшу вас к пропускному пункту.
Бьярни кивнул и уселся в пестрый желто‑черный автомобильчик, который тут же встал на подушку и увлек его навстречу быстротечному отдыху.
Отдых всегда быстротечен – это Бьярни усвоил еще в раннем детстве.
Он намеревался заглянуть в ближайший же бар – и заглянул. Намеревался расслабиться со стаканом в руке – и расслабился, разве что под стол свалиться не получилось: организм на этот раз противостоял алкоголю на удивление браво. Намеревался споить симпатичную девчонку – споил даже двух. В высшей степени симпатичных близняшек, которых слегка обалдевший Бьярни так и не научился различать. Спаивание довольно быстро переместилось из бара в близлежащий отель, где Бьярни действительно получил солидную скидку. В номере обнаружился бассейн, куда троица не преминула с визгом окунуться; еду и выпивку привозил на старомодной тележке чопорный стюард в не менее старомодной ливрее… В общем отдохнул Бьярни на славу. Оттянулся. Или – как любил говорить дядя Олаф в старые времена – оттопырился.
На второй день близняшки и не подумали удрать – протащили Бьярни по побережью местного моря с непременными остановками в наиболее злачных местах. Уже под вечер Бьярни, собиравшийся пробыть здесь только двое суток, с облегчением подумал, что виза у него трехдневная. К счастью. И остался до завтра – сил мчать на космодром и снова погружаться в безмолвие межзвездного рейса… Нет, слишком уж тут было здорово, на летней и праздничной Роме.
Бьярни даже подумал: а не бросить ли прошлую жизнь к чертям собачьим? Получить гражданство, осесть на этом благодатном мирке. И деньги у него в данный момент есть… Но чувствовал, что мысли эти чисто риторические. Во‑первых – Магнус. Предать брата и навсегда лишиться его – Бьярни не чувствовал в себе сил на подобный поступок. Во‑вторых, миллиона не так уж надолго и хватит. В лучшем случае – лет на десять. А дальше? В‑третьих, Бьярни прекрасно знал, что такое зов космоса. Когда голубое небо становится давящим и постылым, когда ночью тянет не отрываясь глядеть на жалкие светляки в зените, когда пальцы шевелятся сами, набирая стартовые команды на невидимой клавиатуре…
А в‑последних и в‑главных – Бьярни не верил, что обман чужака‑нанимателя пройдет ему даром. Если двух‑трехдневная задержка ничего в конечном итоге не меняла, то такое вот бегство становилось явным нарушением контракта, а публика с такими глазами, как у чужака, не терпит нарушений. По крайней мере, со стороны подельщиков.
Поэтому наутро, после расслабляющего завтрака и непременного купания, Бьярни сказал своим близняшкам: «Закругляемся» и перешел с алкоголя на колу. Часа два они валялись на пляже – Бьярни даже загорел слегка за эти дни. Потом, когда жара стала нестерпимой, уже в прохладе очередного бара, Бьярни нащупал в нагрудном кармане новой рубашки (подобранной для него близняшками по местной моде) коробочку из‑под зубочисток. И сразу мысли его вернулись к «Карандашу» и саркофагу.
Бьярни умел вот так, с ходу переключаться из праздничного режима в рабочий.
Выпытывать у девочек – где можно провести подробный анализ образцов на кварковом уровне – Бьярни постеснялся. Сходил к бармену, испросил разрешения воспользоваться терминалом, и сам без особых проблем установил местоположение ближайшего научного центра – местного отделения института физики пространства. Это оказалось даже по пути к космодрому «Романтиче» – с очень небольшим крюком на искусственный полуостров.
Близняшки, предчувствуя скорое окончание короткого праздника, загрустили, но высказали решимость проводить Бьярни до самого шлюза яхты. И перед шлюзом – зацеловать насмерть.
Увы, этому не суждено было сбыться. Взятый в прокате скоростной автомобиль, в котором Бьярни и близняшки мчали над обозначенной трассой, был сбит потерявшим управление грузовиком, проколол заградительный силовой барьер, врезался в стеклобетонное ограждение, вспыхнул и взорвался. В подобных время от времени случающихся катастрофах – как и все катастрофы, абсолютно непредсказуемых и совершенно непредотвратимых – выживших обычно не остается.
О вновь осиротевшем «Карандаше» вспомнили только спустя четыре местных месяца.

Этап третий: Инесса Фрибус, Homo, Скарца – Багута.
Пять с половиной земных месяцев спустя.

Инесса Фрибус никогда не любила свое имя. Ей много раз приходилось убеждаться: родители очень часто нарекают свои чада столь своеобразно, что оным выросшим чадам потом стыдно всю жизнь. Свой случай она не считала совсем уж ужасным, но имя Инесса все равно ей не нравилось. Поэтому везде, с самого детства – и в школе, и в академии, и на работе – она всегда представлялась как Скади Фри. Скади – так называл ее отец, и ей казалось, что странное на Роме имя Инесса дала мать. А отец предпочитал называть вычитанным в какой‑то книге прозвищем. Но в какой‑то момент Скади поняла, что ее имя, отражение ее неповторимой сущности, сокрыто именно в этом отцовском прозвище, а безликое «Инесса» – всего лишь набор букв, который значится в ее идентификационной (и по совместительству – кредитной) карте.
Даже прозвище Скади на трех планетах республики Скарца звучало несколько необычно. По статистике самыми распространенными на Роме, Венеции и Валентине женскими именами считались Рафаэлла и Орнела. Граждане Скарца, в большинстве своем имевшие земные итальянские корни, прозвище Скади находили забавным – и не более. А сама Скади находила его неповторимым. Так уж случилось, что итальянской крови в ней не было. Самая разная присутствовала – русская, литовская, греческая, еврейская… А итальянская – нет. Ни капли. Это, впрочем, совершенно не мешало ей чувствовать себя на Роме вполне комфортно. Да и итальянский язык, сохранившийся на Скарца в качестве основного, она знала с детства. Точно так же, как английский и интер.
В тот день Скади Фри едва не опоздала на работу – в офис службы спасения при космодроме «Романтиче». Засиделась допоздна с микрофильмами, с трудом нашла в себе силы подняться рано утром и в полубессознательном состоянии прибыла на космодром. Охранник – пожилой добродушный гигант Сальваторе Тентони – покосился на нее, впуская за периметр, и ворчливым голосом пригласил на кофе. Скади с радостью согласилась, но сначала ей следовало показаться на глаза начальству. Одернув перед зеркалом форму сержанта службы спасения, она поспешила к своему персональному терминалу, спрятала в стол сумочку со всякой женской мелочевкой, залогинилась на сервере как прибывшая на работу, и наконец‑то перевела дух. Глаза слипались просто немилосердно. Сосед – въедливый, но в общем‑то беззлобный старикашка по имени Сильвио Бенарриво взглянул на нее иронично, и предложил Скади сходить в космодромную кофейню да как следует проснуться, пока он тут разберет дела и определит сегодняшний план.
«Неужели я так скверно выгляжу?» – обеспокоенно подумала Скади, и направилась в сторожку Сальваторе.
Охранник, рано овдовевший и вдобавок потерявший к пятидесяти годам двоих детей, относился к Скади по‑отечески, и заскочить на кофе к нему, а не в безликую, как и везде на космодромах, кофейню было не в пример приятнее.
Поскольку рабочий день уже начался, Сальваторе запер периметр и, негромко ворча, принялся ее отпаивать. Кофе у него всегда был что надо, и уже минут через пятнадцать Скади с облегчением почувствовала, как постепенно вновь становится человеком. Именно от Сальваторе она услышала, что денек сегодня обещает быть напряженным.
– Таможенники с утра по полю носились, – басом рассказывал Сальваторе. – Четыре месяца назад тут яхта одна села. На два дня всего. Так хозяин ее до сих пор не нашелся. А яхта так и стоит, сектор занимает. Какой‑то чудак поднял статистику, обнаружил, что сектору давно полагается быть свободным, и брякнул в таможню. А те – мол, знать не знаем, мы трехдневную визу давали, раз не продлил – значит убрался. Здрасте! – ответил этот настырный – как же убрался, когда ваш ограничитель у него на шлюзе налеплен? В общем, готовься, красавица, тебя наверняка погонят снимать данные.
Сальваторе редко ошибался в таких вещах – он работал на «Романтиче» еще когда Скади на свет не родилась. У спасателей нечасто появлялась работа на космодромах Скарца – большей частью в пространстве. Скади Фри числилась в наземном отделе, и на редкие выездные операции шеф гонял именно ее – не гонять же старика Бенарриво? Впрочем, если учесть, что нуждающийся в осмотре корабль находится здесь же, на космодроме, мог бы и Бенарриво размять косточки.
Не успела Скади об этом подумать, как ожила мобильная связь: шеф вызывал.
– Эй, Скади! Ты проснулась уже?
Наземным отделом руководил молодой и нагловатый сынок директора космодрома. Скади его недолюбливала, но не могла не оценить более чем высокие деловые качества этого хитреца и проныры. Звали шефа Филиппо Донадони, и ему, похоже, на мнение Скади было плевать. Однажды он попытался прижать ее в своем кабинете, но Скади вежливо вывернула руку шефа, поразмыслила – стоит ли его ткнуть лицом в ковер, и решила, что не стоит, и попросила впредь не позволять себе ничего подобного. Донадони пообещал, и обещание пока сдерживал. Скади боялась, что он начнет после этого к ней придираться и всячески донимать по работе – но ничуть не бывало, кажется Донадони ее после этого случая только зауважал. Ограничивался он только словесными шуточками, порой довольно рискованными, но вот на что Скади всегда было по‑настоящему наплевать – так это на шуточки и шпильки начальства. Дело свое Скади знала – а что еще мог от нее требовать шеф? В общем‑то, ничего.
– Так ты проснулась уже? А то Сильвио сказал, будто ты с закрытыми глазами приехала.
– Проснулась, шеф. Бегу на место.
– Беги ко мне. Тут таможенники дело подкинули… Ты что вела последние дни?
– Чистила статистику за прошлый месяц. Вы же сами мне поручили.
– Да, да, верно. В общем, статистика подождет. Бери комп – и ко мне.
– Да, шеф. Уже бегу.
Скади со вздохом поставила чашечку на столик. В сторожке охранников ей всегда было очень уютно, особенно когда дежурил Сальваторе.
– Что‑то у меня связь барахлит, – сказал Сальваторе, пощелкав пальцем по серьге. – Я вызова не слышал.
– Шеф по спецканалу вызвал, – пояснила Скади и встала. – Он никогда не вызывает на общей волне. Ну, почти никогда. Мне пора бежать, Сальваторе. Спасибо за кофе.
– Беги, беги… – проворчал охранник. – Заходи еще.
В офисе шефа торчало трое таможенников, причем один – форме капитана. А значит – он не ниже начальника отдела.
– Сержант Скади Фри, – на всякий случай представилась Скади по уставу.
– Привет, Скади, – несколько развязно поздоровался шеф. – Ты когда последний раз бывала на выездной операции?
Скади ответила не задумываясь – такие вещи ей полагалось помнить с точностью до суток.
– Двадцать семь дней назад, на плоскогорье Пляшущих Игл. Когда почтарь со «Скиллачи» навернул… э‑э‑э… потерпел крушение.
Скади опасливо покосилась на таможенников – но те на спасательский жаргон не прореагировали.
– Все, начинай новый отсчет, – хмыкнул шеф. – На, прочти.
Он подал Скади распечатку – лист невесомого пластика.
«Приказ», – гласила распечатка.
«Настоящим приказываю начальникам отделов служб спасения и таможенного контроля обеспечить вскрытие и досмотр яхты „Карандаш“, паркующейся в секторе секундо‑альфа, а также провести дознание и предоставить полную статистику по яхте, грузу и владельцам яхты и груза.
Директор космодрома «Романтиче» Джанпьеро Донадони.»
И – тактильная печать‑подпись.
– Бери технарей, – велел шеф. – И присоединяйся вот к этим ребятам.
Шеф кивнул на двух стоящих таможенников – сержанта и рядового.
– Есть, шеф! – бодро отозвалась Скади. – Мне нужно прихватить кое‑какое оборудование.
– Беги, – милостиво кивнул Донадони‑младший. – Коллеги подождут тебя в машине.
Откровенно говоря, совершенно не стоило ее звать чтобы показать единственный приказ и отдать одно распоряжение. Равно как и не стоило начальнику таможенного отдела тащиться к Донадони‑младшему в кабинет. И ребят своих тащить. Вполне можно было обойтись и мобильной связью.
Но шеф обожал отдавать приказы лично.
Скади вызвала по мобилке технарей‑механиков – братьев Пануччи, прихватила рабочий компьютер с набором взламывающих программ и весело подмигнула Сильвио Бенарриво:
– Я сегодня в поле, Сильвио.
Старик досадливо отмахнулся:
– Беги, беги, вертихвостка, – сегодня ей все говорили: «Беги, беги…» – Будут вопросы – вызывай…
– Ты бы окно, что ли, открыл, Сильвио. На улице – благодать!
– Это тебе благодать. А мне – жарко, – проворчал Бенарриво и снова уткнулся в слабо светящийся куб экрана.
У входа в директорский корпус и впрямь приткнулся желто‑черный автомобильчик. Один из таможенников – рядовой – сидел на месте водителя и со смаком курил, пуская поверх полуспущенного стекла аккуратные дымные колечки. Увидев Скади, он перегнулся через спинки сидений и предупредительно открыл дверь.
– Залазь! – сказал он с сильным валентинским акцентом. – Луиджи счас придет.
С сержантом Луиджи Каузио спасателям уже приходилось работать – и Скади тоже. Луиджи производил впечатление человека неторопливого, обстоятельного и аккуратного, ну, прямо, идеал таможенника. Наверное именно поэтому он достаточно быстро стал сержантом, хотя в академии никогда не учился.
Вот и сейчас он не спешил – уже и братья Пануччи приплелись со своими волшебными чемоданчиками, уже и таможенник‑рядовой, имени которого Скади не знала, выкурил и вторую, и третью сигареты, и колечки пускать, наверное, умаялся, а Луиджи все еще не приходил.
Неизвестно, сколько пришлось бы еще ждать. Снова вмешался Донадони‑младший.
– Скади?
– Да шеф?
На этот раз шеф вызывал на общей волне – Скади поняла это, потому что Пануччи и таможенник тоже его услышали. Когда у кого‑нибудь работает серьга‑мобилка – это всегда заметно знающему человеку.
– Есть новости. Владелец «Карандаша», Бьярни Эрлингмарк, на следующий день после посадки нанял в прокате автомобиль. А еще днем позже этот автомобиль разбился на трассе – где‑то на Жемчужном побережье, я не выяснял подробности. Никто не выжил, дело закрыто. Так что яхта, можно сказать, принадлежит космодрому… В общем, выясни не висит ли на ней чего неприятного за последние лет пятьдесят.
– Поняла, шеф. Нам еще долго ждать? Луиджи задерживается.
– Он уже идет. Включайте подушку…
Таможенник с готовностью повернул стартовый ключ и автомобильчик приподнялся в уверенных лапах гравикомпенсатора.
Луиджи и впрямь появился спустя какую‑то минуту. Озабоченный, но самую‑самую малость.
Впрочем, для Луиджи Каузио и это было чересчур.
Он сел рядом с водителем и коротко кинул:
– Поехали.
Желто‑черный автомобильчик азартно рванулся к летному полю.
Искомая яхта маялась в дальнем секторе космодрома, куда обычно сажали частников на маломерных звездолетах. Издалека она напоминала чечевичное зерно‑переросток на толстых посадочных ногах. Скади сразу вспомнила известный шлягер какого‑то русского маэстро – «Отдай мою посадочную ногу». Шлягер этот распевали по всем трем мирам Скарца уже лет пять и скорее всего будут продолжать распевать еще очень долго – маэстро блистал талантом не только в этой песне. Но имени его Скади все равно не помнила.
Вблизи стало очень заметно, что яхта торчит на стеклобетонном покрытии космодрома уже довольно давно. В местах, где ноги касались покрытия намело небольшие барханчики мусора. Из щелей охладителя торчали стебельки молоденькой травы – занесло ветром, они и проросли. Охладитель‑то начинает работать только перед стартом… На верхней части корпуса виднелись свежие и давние птичьи метки. Хоть и гоняли птиц с космодрома, здесь, в тихом секторе они все равно резвились вовсю.
Автомобильчик замер перед сомкнутым шлюзом. Таможенники распахнули двери и синхронно ступили на стеклобетон. Скади и братья тоже с удовольствием выбрались наружу, на освежающий ветерок.
– Славная посудина, – оценил таможенник‑рядовой. – Я такую с удовольствием поимел бы…
– А ты разбираешься в яхтах? – спросила Скади с легким интересом. Сама она разбиралась. И неплохо.
– Разбираюсь, – кивнул тот. – Немного. Это яхта класса «50», сравнительно новой постройки. Ей лет семьдесят максимум. Новье, можно сказать. И состояние, как я погляжу, пристойное. По‑моему, ей нечасто в последнее время приходилось бывать в атмосфере. Глянь – даже опоры не окислились.
– Снимай ограничитель, – перебил его Луиджи. – И помолчи пока…
Рядовой скривил губы, но замолчал и послушно направился к шлюзу. Скади тем временем обошла яхту кругом и не нашла никаких следов былых повреждений, никаких признаков ремонта или регенерации. Яхта действительно была в превосходном состоянии. Увидеть бы ее до вынужденного четырехмесячного торчания под всеми ветрами и дождями курортного пояса Ромы… Сияла, поди. Как хромированные стойки в баре «Заядлый яхтсмен» – Скади по долгу службы периодически приходилось бывать в этом примечательном баре. Да и не по долгу – тоже.
Таможенники без излишних промедлений сняли наклейку‑ограничитель и обнажили пульт управления шлюзом. Когда Скади подошла, рядовой как раз пытался открыть внешние створки.
– Запаролено, – безнадежно вздохнул он. – Ваш выход, кудесники…
Братья Пануччи послушно взялись чемоданчики. Насколько Скади знала, они еще ни разу не возились со шлюзами дольше пятнадцати минут.
– Луиджи, – Скади доверительно взяла сержанта за рукав. – Ты чего такой озабоченный? Я ведь вижу.
Каузио хрустнул пальцами на левой руке, потом на правой – еще один признак некоторой встревоженности.
– Мы проверили кредитку парня, которому принадлежал этот корабль, – сказал он с каким‑то странным выражением – не то ожесточения, не до досады. – Во‑первых, это вовсе не Бьярни Эрлингмарк, который привел «Карандаш» на Рому. Хозяином значится некто Войцех Шондраковский, вольный яхтсмен, пропавший без вести около двадцати лет назад.
– А кто выдавал визу этому Бьярни? – поинтересовалась Скади.
В принципе, если хозяин яхты погибал или исчезал без вести и не находилось законных претендентов на владение, яхта просто переходила в собственность того, кто первым на нее наткнется. Как правило. Но все равно, после этого непременно следовало пройти перерегистрацию и уладить ряд формальностей с документами.
– Визу ему выдал сержант Дзарини. Скользящую, на трое суток, – сообщил Луиджи с прежним выражением.
– Понятно, – Скади кивнула. – Знакомый номер. Ни досмотра не надо проводить, ни бюрократией заниматься. Надеялся, поди, что этот ловкач спустя три дня уберется с Ромы, и делу конец.
– Меня другое пугает, Скади, – тихо сказал Луиджи Каузио. – Первый хозяин этой яхты, Войцех Шондраковский, исчез двадцать лет назад – скорее всего, он мертв. Претендент – Бьярни Эрлингмарк – погиб четыре месяца назад, на третьи сутки своего пребывания на Роме. Я попытался отыскать его родственников – четыре с половиной месяца назад яхта «Ландграф», принадлежащая братьям Эрлингмаркам, Магнусу и Бьярни, перестала отдавать тики. А значит – с практически стопроцентной вероятностью погибла.
Скади, слушала, позабыв о том, что собиралась понаблюдать за работой братьев Пануччи. А Луиджи продолжал, все тем же ровным и негромким голосом:
– На счет Шондраковского незадолго до смерти перечислен миллион пангала.
– Сколько? – Скади решила, что ослышалась.
– Миллион. У этого яхтсмена никогда раньше не было таких денег на счету.
Скади только головой покачала.
– За несколько дней до момента, когда тики с «Ландграфа» прекратились, на счет Бьярни Эрлингмарка также был перечислен миллион пангала; половина этой суммы в тот же день была снята и помещена на счет второго брата – Магнуса.
– И, разумеется, у этих ребят до того момента сроду не водилось таких деньжат, – скорее утвердительно, чем вопросительно изрекла Скади.
– Разумеется. И последний штришок, – продолжал Луиджи. – Сержант Дзарини через неделю после гибели Бьярни Эрлингмарка был найден мертвым в собственной квартире. По официальному заключению – что‑то с сердцем.
Каузио умолк. Скади некоторое время переваривала услышанное.
– А что у него со счетом? – спросила она.
– У Дзарини – ничего. Несколько тысяч. Вполне обычный счет.
Скади вновь умолкла на добрую минуту. Молчал и Каузио.
– М‑да, – наконец‑то подытожила она. – Зловещая яхточка…
Один из Пануччи, кажется Дино, крикнул от шлюза:
– Эй, Скади, Луиджи! Готово.
Технари‑механики не имели права открывать шлюз без формального приказа.
– Открывайте! – махнула рукой Скади и повернулась к сержанту. – Пошли… Посмотрим, что там внутри.
Внутри «Карандаш» был устроен как и большинство полсотников. Внешние шлюзы, два; потом короткий твиндек, упирающийся в рубочную переборку; налево – рукав к жилым каютам и камбузу, направо – к сегментнику в грузовые отсеки.
Над сомкнутой перепонкой рубочного люка висела изящная табличка из какого‑то симпатичного желтоватого минерала; мастерски выжженная надпись гласила: «Mobilis in mobile».
– Ну, хоть здесь пароля нет, – довольно выдохнул рядовой, открывая створки. – Прошу, господа начальники.
Луиджи молча пропустил вперед Скади и вошел следом за ней.
Ничего экстраординарного в рубке не обнаружилось, хотя подспудно Скади ожидала каких‑нибудь неожиданностей. Разве что немного удивляла развернутая аппаратура экспресс‑анализа в небольшой смежной каморке‑лаборатории. Что, спрашивается, мог исследовать яхтсмен‑извозчик во время заурядного рейса? Образцы груза, что ли? Или рейс был вовсе не заурядный?
Скади осмотрела компьютер и подключенную к нему периферию. Во‑первых, ее заинтересовал древний оптоволоконный кабель, подключенный ко внешнему порту и уводящий куда‑то в сторону грузовых отсеков. Она тут же отослала одного из Пануччи проследить, куда этот кабель ведет. Таможенники отправились вместе с ним поглядеть на груз.
Оказалось, что груза на борту «Карандаша» практически нет, за исключением большого ящика в первом отсеке и пластикового мешка с какими‑то шмотками – во втором. В остальном отсеки совершенно пусты. Стало быть, «Карандаш» садился на Рому порожняком. Кабель же вел к видеокамере, оставленной на полу рядом со все тем же ящиком посреди первого отсека.
Решив сначала все осмотреть, а потом уж делать выводы, Скади занялась компьютером (а Луиджи – ящиком в грузовом отсеке‑один). Аварийный пароль послушно допустил ее в систему; первым делом стоило отследить путь «Карандаша» к Роме – откуда он прибыл, в каких режимах, по каким трекам и все такое прочее. В драйве обнаружился астрогационный диск с пошаговой частично просчитанной программой рейса.
И еще – с броузером мгновенной почты. Почта была настроена на единственный адрес.
И оплачена.
Скади невольно оглянулась. В рубке кроме нее никого не осталось – таможенники возились в грузовых отсеках, а Пануччи она отослала осмотреть жилые помещения. С некоторой нерешительностью она потянулась виртуальным курсором к опции «Вызов».
Как она и ожидала, воображаемая кнопка в маленьком псевдокубе была только одна. Один адрес и один адресат.
Скади редко колебалась в подобные моменты. Конечно, она вызовет. Неизвестно пока кого. Но заранее оплаченную мгновенную связь зря на малые яхты не ставят.
Она ткнула курсором в кнопку. Вызов прошел.
Ей ответили почти сразу, секунд через пять. В кубе сгустилось четкое изображение инопланетянина‑гуманоида. Он был одет в обтягивающее трико, в левой руке он держал маску, а в правой – не то рапиру, не то шпагу, Скади никак не могла понять. В следующий миг изображение скачком укрупнилось, рапира и маска остались вне пределов видимости. Зато стали видны влажные пятна на трико – кто бы ни был этот неведомый фехтовальщик, во время поединка он явно не ленился, работал до пота.
– Кто вы? – жестко спросил он. Спросил так властно и твердо, что даже Донадони‑старший вытянулся бы перед ним в струнку.
Скади с трудом подавила порыв, приказывающий ей вскочить и щелкнуть каблуками.
– Скади Фри, сержант службы спасения космодрома «Романтиче», республика Скарца.
– Вы на борту «Карандаша»?
– Да. В рубке.
– Вы осматривали груз? – голос у незнакомца оставался жестким и командным, ему невозможно было не подчиняться, он завораживал, он заставлял повиноваться не рассуждая.
– Груз в данный момент досматривает таможня.
Незнакомец прищурился.
– Немедленно остановите их. Объяснения – потом. Он не должен быть вскрыт. Выполняйте!
Скади тут же взялась за пуговицу‑передатчик.
– Луиджи!
– Да? – пискнула серьга.
– Вы уже открыли ящик в первом отсеке?
– Нет. Он опечатан. А кроме того – мы не можем понять как он открывается. Даже Пануччи озадачены.
– А они уже с вами?
– Да, я вызвал одного, когда понял, что сам открыть его не могу.
– Не пытайтесь его открыть. Это может быть опасно.
– Опасно? – насторожился. Луиджи. – Охотно верю. Пожалуй, не стоит его трогать без спецаппаратуры. А что ты накопала?
Скади мельком взглянула на незнакомца, пристально глядящего на нее из куба‑экрана.
– Долго рассказывать, – ответила она.
Шестое чувство подсказало ей: незачем пока распускать язык.
– Ладно, – вздохнул ничего не заподозривший Луиджи Каузио. – Эй, Франки, брось, не стоит! Не вскроешь ты его голыми руками. Если он так заперт, внутри может оказаться нечто…
Луиджи не договорил.
– Сержант, – обратился к Скади незнакомец. – Я настоятельно рекомендую вам удалить из корабля всех ваших коллег и переговорить со мной. Но обязательно с глазу на глаз. Это может принести вам…
– Миллион пангала, – вставила Скади как могла спокойно. – Правда ведь?
– Нет, – возразил незнакомец без тени эмоций. – Миллион вы, считайте, уже получили. А можете получить еще сорок семь.
– Звучит заманчиво, – нерешительно протянула Скади.
– Я жду вызова в течение четверти часа. Земного часа, принятого в пределах Скарца. И запомните: к этому моменту на «Карандаше» вы должны остаться в одиночестве.
– Я попробую, – пообещала Скади.
Куб экран тут же погас. Как раз вовремя. В рубку вошли оба таможенника, и почти сразу – братья Пануччи.
– Как успехи? – поинтересовался Луиджи, оглядываясь. – И что ты тут все‑таки накопала?
Скади изобразила безупречно сыгранную сценку «Я только что отвлеклась от корабельного компьютера», тем более, что это было правдой больше чем наполовину.
– Я тут сопроводительные файлы проглядела, – соврала она. – Подробностей никаких, но стоит ссылка: «Груз не вскрывать! Опасно!»
– Так я и знал, – мрачно изрек Луиджи. – Скользящая виза, отсутствие досмотра… Точно, собирались протащить в обход таможни какую‑нибудь пакость. Знаешь, Скади, пойду‑ка я экспертов вызову и организую настоящую осаду этого чертова ящика. Так я и не сообразил с какой стороны к нему подступиться…
– Да он с любой сторон одинаковый, – фыркнул рядовой‑валентинец. – Только с одной какая‑то кишка торчит…
– Помолчи, – оборвал его Луиджи и вновь обратился к Скади: – Ты здесь останешься?
– Да, – Скади постаралась, чтобы слова ее прозвучали с должной долей небрежности и естественности. – Мне нужно поглядеть не замешана ли эта посудина в каком‑нибудь грязном деле.
– По‑моему, уже и так понятно, что замешана, – буркнул Луиджи. – Я пошел. Скоро вернемся. Кстати, я вызову охрану – мало ли что…
– Только поставь их снаружи, – посоветовала Скади.
Таможенники ушли.
– Что у вас? – справилась Скади у братьев.
– Ничего, – ответил Дино. Или Роберто? Нет, кажется, все‑таки Дино. – То есть, совершенно ничего. Личные вещи, никакого криминала, никаких тайников. Даже оружия нет.
– Понятно, – вздохнула Скади. – Ладно, вы мне больше не нужны. Можете топать.
Братья без лишних вопросов подхватили свои чемоданчики и вышли вон.
Почти сразу на резервном канале возник Донадони‑младший.
– Скади, золотце?
– Да, шеф? – тщательно маскируя досаду отозвалась она.
– Где Пануччи? Не рядом.
Скади не колебалась ни секунды – возвращать братьев ей совсем не хотелось.
– Нет. Я их отослала.
– Это хорошо, – неожиданно обрадовался шеф. – Тут выяснилось кое‑что… Правда, я не знаю как это связано со всей нашей историей…
Скади молча ожидала продолжения.
– В общем, Бьярни Эрлингмарка практически все время его пребывания на Роме сопровождали две дамочки. Близнецы. Это родные сестры наших Пануччи. По‑видимому, в момент катастрофы они находились в том же автомобиле и погибли вместе с Эрлингмарком.
Некоторое время Скади пыталась сопоставить факты. Но ни единой версии у нее не сложилось – то, что Эрлингмарк контактировал именно с сестрами Пануччи, родственниками работников службы спасения космодрома, вполне могло быть и чистейшей случайностью.
Но могло и не быть.
Скади чувствовала: вокруг этого корабля, а еще вернее – вокруг таинственного и одинокого ящика в грузовом отсеке ведется какая‑то сложная многоходовая игра, причем ставки в этой игре весьма высоки.
Впрочем, Скади мало интересовали ставки. То есть, не то чтобы они Скади совсем не интересовали – но уж куда меньше, чем сама игра.
Она встала и прошла к выходу – осмотреться. Шлюзы оставались открытыми, автомобильчик таможни укатил, а вдалеке маячили фигуры братьев Пануччи, направляющихся пешком к административному корпусу. Скади осталась на «Карандаше» совершенно одна.
Вторично вызвать инопланетянина‑фехтовальщика было минутным делом.
На этот раз он предстал перед Скади в строгом сером костюме, очень похожем на земные френчи. Впрочем, Скади видела собеседника только выше пояса, а масштабирование изображения было заблокировано передающей стороной.
Только теперь Скади отметила, что у чужака были непропорционально большие глаза, и это было самое заметное отличие от людей, от Homo.
– Я рад, что вы точно следуете моим рекомендациям, – без всяких приветствий и предисловий начал чужак. – Если вы будете следовать им и впредь, уверяю – у вас не найдется причин жалеть об этом. Итак, вы на корабле в одиночестве?
– Да. Я совершенно одна.
– Тогда слушайте. По законам Скарца, вы имеете право выкупить «Карандаш», прямо сейчас, пока не закончены идентификационные формальности.
– Но «Карандаш» все равно должен будет пройти досмотр, даже если я его куплю, – возразила Скади, глядя в огромные глаза чужака. Смущения или неловкости она не испытывала, хотя знала, что у многих галактических культур прямой взгляд в глаза не принят.
– Исключая один случай, Скади Фри. Исключая один‑единственный случай, – поправил чужак. – Если ты немедленно стартуешь и покинешь область пространства, принадлежащую республике Скарца, формальности будут опущены.
– У меня может не хватить денег. Руководство космодрома наверняка заинтересуется мотивами моей покупки и заломит непомерно высокую цену. И, кстати, обращайтесь ко мне лучше на «ты» – а то я нервничаю.
– Как скажешь, – человек на месте чужака пожал бы плечами. Этот остался неподвижным.
Сам переходить на «ты» чужак пока не пожелал.
– Что касается денег – ты не забыла, что один миллион пангала уже твой? Вставь кредитную карту и вводи пароль. Миллиона тебе с лихвой хватит, чтобы выкупить «Карандаш» со всей начинкой, а остаток всецело твой, причем независимо от результата дальнейших переговоров.
– А будут дальнейшие переговоры? – вкрадчиво поинтересовалась Скади.
– Несомненно. Но уже за пределами республики Скарца.
Скади умолкла на некоторое время, прикидывая собственные шансы.
– Будет трудно убедить начальство продать яхту. Особенно после того, как таможенники заинтересовались грузом.
– Ты справишься, я уверен. Кроме того, таможенники убеждены, что в саркофаге сокрыто нечто опасное. Токсичное или активное. Это не так, но они‑то об этом не знают. Стало быть, если ты переправишь угрозу куда‑нибудь в другое место, им останется только облегченно вздохнуть и умыть руки. Так, кажется, говорят люди?
– Так, – пробормотала Скади. Ей почему‑то казалось, что Донадони‑старший непременно упрется и не захочет продавать «Карандаш» до тех пор, пока не удостоверится, что в этом, как выразился чужак саркофаге нет ничего по‑настоящему ценного.
«Карандаш» в его теперешнем состоянии тянул приблизительно на сто‑сто пятьдесят тысяч пангала. Ну, на двести – но это уже обдираловка. Сто двадцать‑сто тридцать – наиболее подходящая ему цена, если астрогационная аппаратура исправна и настроена (а это легко проверить), и если икс‑привод рабочий (а они исключительно редко выходят из строя).
«Игра, – подумала Скади. – Большая игра. Ни за что не откажусь…»
Она достала из нагрудного кармана кредитную карту и уверенным движением вогнала ее в паз считывателя.
Незнакомец наблюдал за ней цепким взглядом, как показалось Скади – одобрительным.
– Прежде чем наша сделка состоится – а у меня включена фиксирующая аппаратура – ты должна пообещать одну вещь. Мы договоримся только в том случае, если ты дашь обещание, и, естественно, выполнишь его.
– Какое обещание?
– Ты должна пообещать, что ни при каких обстоятельствах не попытаешься вскрыть саркофаг и никогда не станешь интересоваться его содержимым. Ты просто доставишь его куда тебе укажут. Впрочем, об этом мы поговорим позже. Итак?
– Саркофаг – это тот ящик в грузовом отсеке?
– Да.
«А ведь я его еще и не видела», – подумала Скади с неожиданным весельем.
– Я обещаю не вскрывать саркофаг, который сейчас находится в первом грузовом отсеке «Карандаша» и не интересоваться его содержимым в период действия договора. Скади Фри, Скарца, Рома, – проговорила Скади ровным естественным голосом, каким обыкновенно надиктовывала официальные документы.
– Сразу видно профессионала, – чужак изобразил подобие улыбки, что ему совершенно не шло. Скорее всего, он исключительно редко улыбался, и Скади смутно посочувствовала его роду занятий. – И последняя рекомендация: если цена, назначенная космодромом, будет значительно превышать реальную цену яхты – не торгуйся. Плати, и взлетай. Кстати, что с топливом и пайком?
– Я не проверяла. Если надо – загружусь и дозаправлюсь.
– Хорошо.
Инопланетянин опустил глаза, протянул руку за передний срез экрана и чем‑то там поманипулировал. Пискнул считыватель; Скади машинально ввела приход‑пароль и проверила счет.
Он увеличился ровно на миллион пангала.
Эти ребята даже расчеты проводили по мгновенке – а проценты там немаленькие, Скади знала.
– Все в порядке, – сообщила Скади, поднимая взгляд к экрану. – Деньги получены.
– Действуй, – отрезал чужак. – Результат немедленно сообщай мне.
– Минутку, – задержала его Скади. – Как мне вас называть?
Чужак молчал целых три секунды, не меньше. Наверное, ему редко задавали подобные вопросы.
– Называй меня коллегой, Скади Фри. Это лучшее, что я могу тебе посоветовать.
И, не дожидаясь реакции на свои слова, отключился.
Не теряя времени даром, Скади принялась вызывать шефа. К ее удивлению Донадони‑младший ответил только после десятого или одиннадцатого сигнала.
– Что там, Скади? – спросил он, как показалось – недовольно.
– У меня идея. Обращаться к тебе или непосредственно к твоему отцу? – сухо поинтересовалась Скади. Она знала – с шефом надо разговаривать именно так.
– А что за идея? – сразу оживился шеф.
– Я хочу взять отпуск без содержания, выкупить «Карандаш» у космодрома и немедленно стартовать.
Донадони‑младший чуть не поперхнулся на очередном вдохе.
– Выкупить? А на кой тебе яхта? – он машинально взъерошил волосы – Скади Фри знала это, словно стояла сейчас в кабинете шефа. – Постой… А откуда у тебя деньги? У тебя что, хватит на яхту?
– Деньги я украла. Вчера в «Ромбанке». Сломала защиту и перевела на свой счет. Ты что, новости не смотришь?
Донадони фыркнул, только сейчас сообразив, что это шутка. Скади всегда шутила с самой серьезной миной, из‑за чего у нее порой даже возникали проблемы с сослуживцами.
– Так что, шеф? Мне самой вызвать директора, или ты подсобишь?
Продажа «приросших» яхт всегда была делом для космодрома муторным и долгим, и каждый найденный покупатель расценивался как удача, поэтому Скади была уверена, что шеф мгновенно сообщит отцу. Вот только в реакции Донадони‑старшего она совсем не была уверена.
– Ладно, я сообщу сейчас же. Жди.
– И, кстати… – небрежно обронила Скади. – Скажи таможенникам, чтобы не суетились с досмотром. Я ведь сразу улечу…
Шеф прорычал что‑то малоразборчивое и отключился. А Скади принялась ждать. Правда, пассивно ждать она не умела, посему решила пока осмотреть свою неожиданную покупку. Пока еще не состоявшуюся, но все же…
Первым делом она закрыла внешние шлюзы. Свою собственную систему решила пока на комп не ставить – успеется. Бегло проглядела и оттестировала аппаратуру наводки и сам икс‑привод – вроде бы все работало как часики. Топлива оставалось вдоволь, но можно было и подзаправиться. Как обстояло дело с припасами – следовало смотреть «ногами», компьютерная статистика была просто не задействована.
Только после этого Скади позволила себе направиться в грузовые отсеки.
Человек нетерпеливый, наверное, бросился бы туда в первые же секунды после разговора с… гм… коллегой. Или нет – Коллегой, так весомее. Коллегой‑игроком. Скади же подсознательно задержалась у компьютера – наверное, чувствовала, что должна как следует настроиться. Не зря ведь Коллега так печется об этом саркофаге? Явно не хочет, чтобы его вскрывали. И таможенников боится, хотя и не показывает этого. По крайней мере, старается не показать.
Сильный игрок. И достойный соперник.
Скади обожала сильных соперников.
Вопреки ожиданиям, саркофаг не произвел на нее должного впечатления. Унылый серый ящик со сглаженными углами. Странной чешуйчатой структуры поверхность казалась одновременно и гладкой, и шероховатой. На ощупь казалась скорее гладкой, но не абсолютно. И еще она была подозрительно теплой. Даже теплее человеческого тела, пожалуй, но ненамного. Сверху на ящике красовались две уродливых пластилиновых печати со вдавленной под оттиски ниточкой. Между печатями по всей длине ящика тянулась еле‑еле заметная риска. На одном из торцов виднелась выступающая изнутри короткая трубка – не трубка, кишка – не кишка… В общем, какая‑то слегка изогнутая полая колбаса. В целом саркофаг вызывал у Скади неприятные ассоциации. Словно огромная куколка – если раздавить, останется огромное склизкое пятно мерзко‑зеленоватого цвета. Интересоваться содержимым этой штуковины мог только законченный маньяк – самой Скади мысль поместить туда нечто ценное казалась сплошным кощунством.
Обойдя вокруг саркофага пару раз, Скади пожала плечами и направилась в жилой сектор.
Но и там смотреть было особо не на что. Прежние хозяева этой яхты либо страдали повышенной аккуратностью, либо просто не успели как следует намусорить. Причем во второе Скади верила как‑то больше. Небольшая каютка, небольшой вполне функциональный камбуз, компактный санузел… Правда с крошечной сауной и даже вертикальным бассейном! Хм!
Последнее Скади очень понравилось. Она даже поняла, чем займется в первые же часы полета… если полет, конечно, состоится.
Заодно оценила запасы продуктов и воды – ей одной хватило бы месяца на три – запросто, и на вдвое больший срок – если экономить. Вода, кстати, еще и регенерировалась, причем установка была добротнее тех, какими обычно комплектуют полсотники.
В общем, хоть сейчас взлетай и дуй чуть ли не через полгалактики…
Шеф вызвал Скади, когда она пробовала исправность кухонной автоматики. Причем, не непосредственный шеф, а глобальный – директор космодрома.
– Сержант Скади Фри?
– Да, синьор Донадони? – Скади сделалась сама предупредительность и внимание.
– Ваш э‑э‑э… начальник сообщил мне, что вы хотите выкупить осмотренную вами яхту?
– Да, синьор Донадони. Хочу.
– Позвольте полюбопытствовать, а почему?
– Давно мечтала о подобной яхте, – с легкой дежурной улыбкой ответила Скади, хотя директор ее сейчас и не мог увидеть.
Некоторое время Донадони молчал.
– Не могли бы вы придти ко мне в кабинет, Скади Фри? Обсудим ваше предложение в деловой обстановке…
– Видите ли, синьор Донадони, мне хотелось бы немедленно стартовать на собственной яхте. Опробовать, так сказать, покупку. Так что меня вполне устроит и сделка посредством связи.
– Стартовать? – переспросил директор. – А работа?
– Синьор Филиппо Донадони предоставит мне отпуск. Без содержания, разумеется. Так ведь, шеф?
Донадони‑младший натужно кашлянул:
– Собственно… Никаких препятствий нет. Работы сейчас немного, да и неиспользованные выходные за сверхурочную работу у нее есть…
Директор космодрома, как показалось Скади с некоторым раздражением, перебил:
– Ну, тогда хотя бы выйдите на видеосвязь. Я не могу беседовать с микрофоном…
– Сию секунду, синьор Донадони…
Скади помчалась – в буквальном смысле помчалась – в рубку. Настроить почтовку компьютера на местные частоты путем несложных манипуляций с менюшками – всего и делов‑то. Вскоре она уже любовалась физиономией директора в экране‑кубе.
– Я здесь, синьор Донадони!
Директор за время минутного перерыва, видимо кое о чем поразмыслил.
– Я так думаю, что истинные мотивы покупки из вас и клещами не вытянуть. Поэтому руководство «Романтиче» предоставляет вам возможность выкупить яхту «Карандаш» за четыреста семьдесят тысяч пангала. Включая налоги.
Похоже, директор был уверен, что Скади не сможет уплатить названную сумму, начнется торг с выяснением, и вот тут‑то они вынудят своенравную сотрудницу открыть карты, а там уж решать – лучше продать яхту вместе с саркофагом или же пытаться выжать деньги за саркофаг самостоятельно…
– Меня устраивает цена, синьор Донадони. Договор купли‑продажи готов?
Директор даже слегка отвесил челюсть, но тут же подобрался и растерянно поглядел вправо, на советника по финансовым вопросам. Скади, внутренне веселясь, пронаблюдала за последовательной сменой выражений на лице советника: замешательство, потом суетливо‑заискивающая улыбка и, наконец, решимость.
– Вот договор, – выдохнул советник и перед Скади раскрылся еще один куб с текстом. Скади бегло пробежала его взглядом – договор был стандартным, подставили данные «Карандаша», имя Скади и сумму сделки, только и всего.
Скади эффектным движением вогнала кредитку в считыватель (второй раз уже за сегодня) и ввела расходный пароль. И только потом приложила палец к папиллятору, официально подписывая договор.
Тихо щелкнул принтер, выплевывая лист пластика с текстом договора, с подписями Донадони‑старшего и Скади. Кредитка полегчала почти на полмиллиона пан. Отныне Скади значилась законной владелицей этой посудины и всего, что пребывало в момент сделки на борту.
– Поздравляю, синьора Скади Фри, – сухо промолвил директор. – Надеюсь, для парковки и наземного обслуживания вы выберете именно наш космодром, ведь вам, как сотруднику, положены скидки. Или вы думаете уволиться?
– Я еще не решила, – уклончиво ответила Скади. – Спасибо, синьор директор. А сейчас, с вашего позволения, я хотела бы договориться с соответствующими службами о дозаправке и пополнении припасов.
– Всего хорошего, – директор поспешил отключиться.
Скади с победным гимном в душе отключила связь. Нечасто ей приходилось разговаривать с Донадони‑старшим, да еще в таких рискованный тонах. Но, бог мой, как это было приятно!
Игра. Ее Величество Игра. Самая захватывающая вещь на свете… Советник директора сейчас огребет по первое число – можно в этом не сомневаться. Донадони‑младший – тоже. И как вся эта компания будет ломать голову над вопросом – откуда у скромного сержанта спасательной службы без малого полмиллиона пан на кредитке?
Скади довольно хлопнула в ладоши и принялась вызывать Коллегу. Тот ответил немедленно, словно неотрывно сидел перед стационаром мгновенной связи. Да и мобильный модуль Коллега держал при себе даже занимаясь фехтованием…
– Новости, Скади Фри?
– Да, Коллега. Это корыто вместе с грузом теперь всецело мое.
– И сколько же с тебя слупили?
– Четыреста семьдесят тысяч! – с чувством произнесла Скади.
– Терпимо, – удовлетворенно хмыкнул Коллега.
Скади по‑актерски вскипела:
– Терпимо? Да это сущий грабеж!
Инопланетянин пристально воззрился ей прямо в глаза.
– Скади Фри! Я уже говорил это – следуй нашим рекомендациям, и подобные суммы станут для тебя всего лишь малозначащими циферками в графе «Цена», – сказал он жестко. – Запомни это и не заставляй повторять еще раз.
– Ладно, – Скади принимала условия игры, раз уж ввязалась в нее. – И каковы же будут ВАШИ рекомендации на текущий момент?
Скади намеренно подчеркнула слово «ваши», поскольку раньше чужак говорил «мои рекомендации». Впрочем, догадаться, что Коллега действует не в одиночку было нетрудно – поразительно быстро он добрался до сведений о законах Скарца. Откуда он узнал, что по законам республики «приросший» корабль можно выкупить без досмотра и тут же стартовать?
– Наши рекомендации будут просты, – терпеливо сказал чужак. – Стартовать как можно скорее, покинуть пределы республики Скарца и вызвать меня. На диске, где броузер, есть предварительно рассчитанный курс. Воспользуйся диском и расчетами. Доступно?
– Доступно, – буркнула Скади в ответ. – Я стартую приблизительно через час. Час, принятый на Скарца и Земле. Заправлюсь, загружусь, и стартую.
Она вздохнула.
– Если честно, то надоела мне Скарца, спасу нет.
– Вот и прекрасно. Считай это бесплатным приключением. А если совсем точно – то приключением, за которое еще и отменно платят. До связи.
Скади мечтательно улыбнулась и принялась вызывать диспетчерскую. Игрок, романтик и прагматик с самого детства уживались в ней на удивление мирно.
За два часа «Карандаш» заправили и загрузили все, что она заказала. Кругленькая сумма на счету едва заметно подтаяла. Пока роботы суетились у внешних грузовых шлюзов, Скади поселила на компе «Карандаша» собственную систему, перехватила управление всеми корабельными ресурсами и механизмами, продумала и ввела парольную сеть, и скачала с домашнего компьютера все, что могло понадобиться в полете. Дома она ввергла всю автоматику в спящий режим – Скади всегда была аккуратной девушкой и ненавидела беспорядок. Не могла она бросить дом, в котором прожила шесть лет, даже сознавая, что может туда никогда не вернуться.
К вечеру, когда на космодроме заканчивался официальный рабочий день и оставались только дежурные смены, Скади запросила добро на взлет, переподчинила компьютер «Карандаша» космодромному многопотоковому монстру и застыла в пилотском кресле. Вплоть до выхода в открытый космос ей оставалось только наблюдать за слаженной работой автоматов.
Яхта взмыла на антигравах, влилась в стартовый коридор и, вспарывая летний воздух Ромы, рванулась к звездам.
Первая пульсация просчитывалась чуть больше двадцати минут. С замирающим сердцем Скади впервые в жизни собственноручно отдала «добро» на прыжок сквозь неполные три сотни световых лет.
Ничего особенного она не почувствовала – ни перед прыжком, ни во время оного. Мгновенная пустота в груди – и все уже прошло. Скади отстегнулась, встала и подошла к псевдоиллюминатору – большому экрану напротив пульта. Наружная чернота сплошь была усеяна до невероятности яркими искорками звезд. Скади уже приходилось несколько раз видеть звезды из‑за переделов атмосферы, но каждый раз открывшаяся картина поражала ее своим великолепием. Невозможно осознать величие космоса, глядя на звезды с поверхности землеподобных мирков. Для этого нужно хотя бы однажды забраться глубоко в космос и столкнуться со звездами лицом к лицу, во всей их могучей красе и недоступности.
Некоторое время Скади любовалась звездными россыпями. В рубке было тихо, только иногда негромко щелкал, раскручиваясь, диск‑драйв системы наведения на финишную сферу. Компьютер рассчитывал второй прыжок.
Минуты через три Скади встрепенулась.
– И куда ты, дорогуша, собрался? – весело спросила она у компьютера. – Я еще не решила, куда лечу.
Она отдала команду приостановить расчеты. Потом задумалась: вызывать Коллегу, выяснять чего, собственно, от нее хотят или сначала расслабиться в сауне? Потом справедливо решила, что сауну все равно сначала надо протопить, посему сходила в санблок, разбудила всю нехитрую банную аппаратуру, запустила нагрев, и вернулась в рубку.
Коллега точно ждал ее вызова – снова откликнулся мгновенно. Впрочем, связь ведь не зря назвали мгновенной?
«Могучая штука, – подумала Скади мимоходом. – Это какие же нужны мощности, чтобы осуществлять действительно мгновенную связь, хоть через всю Галактику…»
А это – ни много, ни мало – сто тысяч световых лет! Свет – самое быстрое, что есть в природе – преодолевал космическую пустоту годами, а мгновенная связь – вообще без затрат времени.
Конечно, есть еще и гравитация, к которой само понятие «распространение» уже не очень применимо, да и понятие «время» выступает в связке с тяготением в несколько новом качестве. Но в мгновенной связи гравитация точно не использовалась. Секрета не знал никто, кроме Роя. Устройства мгновенной связи комплектовались «черными ящиками», которые Рой продавал остальным расам. «Ящики» легко подключались к стандартным в Галактике для многих рас пользовательским интерфейсам и работали без сбоев и отказов годами. Но как они были устроены – оставалось загадкой. Будучи вскрытыми «черные ящики» работать прекращали навсегда, а по содержимому – совершенно бессмысленным с виду сросткам квазиживых нервных тканей с невероятно сложными полихордными кристаллами – ни одна из рас в лице лучших научников ничего выяснить так и не сумела.
Икс‑привод вообще‑то сконструировали а'йеши, еще до вступления в союз. Скади знала, что Рой стал использовать один из вариантов икс‑привода задолго до того, как свой аналог разработали свайги. Когда был заключен союз, Рой поделился кое‑какой информацией с физиками Свайге и икс‑привод в их варианте существенно улучшился. После этого мелкие изменения вносились инженерами цоофт и азанни, с которыми тогда еще существовавшая и имевшая немалый вес Галерея Свайге также поделилась секретом икс‑привода. После объединения технических и научных знаний три расы – свайги, азанни и цоофт – значительно укрепили собственные позиции, и к ним поспешили примкнуть и технократы‑а'йеши. Их наука еще раз заставила пересмотреть концепцию икс‑привода, и новый объединенный вариант звездного двигателя многим показался воплощенным совершенством.
Рой ответил на это полным отказом от своей прежней разработки, выдал союзникам всю недостающую информацию по предыдущей модели (после чего, кстати, недавнее воплощенное совершенство сильно упало в глазах всех, кто еще недавно им восторгался) и перешел на какой‑то новый принцип, рассекретить который отказался. Мотивы и решения Роя всегда оставались загадкой для остальных рас, поэтому никто даже не удивился. Приводы Роя работали без заметного искривления пространства в стартовой и финишной сферах. Как Рой это реализовал – ученые свайгов, цоофт, азанни и даже а'йешей не представляли совершенно, хотя концепцию икс‑привода раньше всех разработали именно а'йеши, а вовсе не Рой. На основе окончательной информации по предыдущей модели привода был создан совместный итоговый вариант, которым союзники (за исключением, разумеется, Роя) успешно пользовались вот уже шесть столетий. Именно эту модель в качестве базовой использовали и люди – три маломощных модификации.
На «Карандаше», естественно, стоял сверхмалый икс‑привод.
Икс‑привод и мгновенная связь – два кита, на которых зиждилась людская свобода. Два принципа, швырнувшие Галактику людям под ноги. Люди, конечно же, не замедлили покорную Галактику попрать сапогами, хотя еще вчера по праву считались «тварями дрожащими». Теперь человеческая мораль и человеческие нравы воцарились даже там, где людей не бывало от начала времен. Теперь люди поднялись выше галактических старожилов, основы вчерашнего союза. А еще вернее, что свайги, цоофт, азанни и даже кристаллы‑а'йеши пали до уровня людей. И только Рой, как всегда, остался в стороне.
Два кита, икс‑привод и мгновенная связь. Все остальное на «Карандаше» создано самими людьми. Привод и связь – только собраны. Собраны из блоков и модулей, поставляемых чужими. В который уже раз человеческая цивилизация строила свое могущество на чужом знании и на низведении всех, кто стоял выше ее, на свой уровень. А то и ниже.
Но так или иначе, человек стал одним из полноправных хозяев Галактики, наравне с рептилиями Свайге, с птичками цоофт и азанни, с диковинной формой жизни, зародившейся на холодной планете А'йеш. Благодаря свободе, изобретенной не им.
– Эй, Скади Фри!
Скади вздрогнула и очнулась, от неожиданно нахлынувших мыслей. На секунду, на неуловимый миг она снова почувствовала себя курсантом Академии на лекции по истории галактических культур.
– Прошу прощения, Коллега. Я уже за пределами Скарца. Двести с чем‑то световых лет. И я вас внимательно слушаю.
Впервые в чужаке промелькнуло нечто, именуемое потомками землян «человечностью». Даже взгляд его огромных глаз, доселе неизменно жесткий, казалось, чуть‑чуть потеплел.
– Тебе так хотелось вырваться с Ромы? – спросил он негромко. Голос, в отличие от взгляда, вовсе не стал теплее.
– Да. Мне всегда хотелось побывать в дальнем космосе.
– Что ж… Твое желание исполнилось.
На секунду Скади показалось, что чужак готов спросить: «А что тебе раньше мешало?», и она рассказала бы, как недобрала несколько сотых балла на выпускных экзаменах и не попала в группу спасателей‑поисковиков, которые работают в пространстве. Как получила назначение на тихую и уютную Рому, планету‑курорт, на пассажирский космодром, где аварии случаются раз в год, а то и реже…
Но чужак ни о чем не спросил.
– Итак, Скади Фри. До сих пор ты вполне успешно справлялась с первоочередными проблемами. Это радует. Настала пора раскрыть тебе твою собственную роль и поведать все, что до сих пор оставалось недосказанным.
Скади молча кивнула. Она уже изгнала из головы кадетские воспоминания, и ей не пришлось прилагать для этого особые усилия.
– Ты, наверное, уже поняла, что ценность для нас представляет совсем не эта паршивая яхта, а ее груз. Тот самый ничем не примечательный ящик, который ты видела в грузовом отсеке. Я не собираюсь скрывать, что им очень – очень! – дорожат весьма могущественные лица. Этот ящик, а точнее говоря – этот саркофаг, понятно, что с содержимым вместе, должен быть доставлен во вполне определенное место. К сожалению, предыдущий исполнитель нелепо погиб на Роме, и нам понадобилось заменить его. Мне кажется, что ты – достойная замена. Ты хочешь о чем‑то спросить?
Скади вздрогнула. Вопрос действительно вертелся у нее на языке, и не было времени соображать – стоит его задавать или же не стоит. И она рискнула спросить.
– А отчего погиб первый хозяин этой посудины? Предшественник Бьярни Эрлингмарка?
Чужак картинно поаплодировал.
– Браво, Скади Фри! Ты и это успела выяснить!
– Да что там выяснять, – фыркнула Скади. – Обычный запрос в общедоступную базу.
– Дело не в том, что информация доступна. Дело в том, что ты задалась целью получить эту информацию. Да, действительно, Бьярни Эрлингмарк был не первым, кто подвизался привезти саркофаг в… нужное место. Он был вторым. А первый капитан, настоящий капитан «Карандаша», Войцех Шондраковский погиб двадцать три года назад на окраине Галактики. Ушел в пульсацию с незадраенными шлюзами…
Скади усмехнулась и склонила голову набок. Но ничего не сказала.
Интересно, он что с поверхности планеты уходил в пульсацию?
– К яхте был пристыкован патрульный катер. Икс‑привод сработал самопроизвольно, стыковочный рукав разорвало… В общем, Войцех Шондраковский погиб. Что касается Бьярни Эрлингмарка, так ему вовсе незачем было затевать остановку на Роме. Горючего и припасов ему хватило бы до самой Амазонки. Это, кстати, твоя первая промежуточная цель. Там тебе организуют дозаправку и прочее.
– Ну, допустим, – Скади подалась вперед. – Я доставляю саркофаг куда вы скажете. А дальше?
– А дальше, на твой личный счет капают еще сорок семь миллионов пангала, «Карандаш» остается в твоем владении, и ты будешь на всю жизнь обеспеченной женщиной, которая вольна путешествовать по всей Галактике на собственной яхте, пока это занятие вконец не осточертеет. Так, кажется, говорят люди? Единственное что, о саркофаге мы тебя попросим забыть.
– А получится? – усомнилась Скади.
– Получится. Мы подкорректируем твою память.
Скади иронично шевельнула бровями.
– А что помешает вытереть не только воспоминания о саркофаге, но также о яхте и сорока семи миллионах?
– Ты сама помешаешь. Коррекцию памяти проведем в месте, которое укажешь ты. Можешь провести коррекцию вообще втайне от нас, но мы, естественно, захотим проверить результат.
Скади мучительно размышляла. С одной стороны – условия сделки весьма заманчивые, если только они выполнятся. С другой стороны – гарантий никаких. Игра… Игра навылет. Пан, или пропал.
А что ей терять, спасателю с курортной планеты? Унылую работу и жалкое жалование? Пустой дом и пустую жизнь?
– Скажите, Коллега, – спросила она, глядя в сторону. – А предыдущим капитанам «Карандаша» вы говорили о коррекции памяти?
– Нет, – невозмутимо ответил чужак, и Скади почему‑то показалось, что он говорит правду. – Не говорил.
– Почему же сказали мне?
– Потому что я вижу: с тобой надо играть в открытую. Ты ведь игрок, Скади Фри, не правда ли?
Скади нервно сглотнула. Черт возьми! Этот инопланетянин видит ее насквозь! Какая уж тут игра?
– Я играю честно, Скади Фри. Нам незачем обманывать или устранять тебя – кто поручится, что к твоим услугам не придется прибегнуть еще раз? А старый партнер лучше десятка новых. Мы в тебе заинтересованы. И пытаемся заинтересовать тебя. Не скрою, ты нам нравишься больше двух предыдущих исполнителей. Ты не пытаешься выяснить, кто такие «мы». Ты не задаешь лишних вопросов – разве что, попыталась узнать мое имя. Но это как раз не страшно. Ты решительно и эффективно действуешь. Ты достаточно подготовленный специалист для космических перелетов и тебя ничто не держит на Роме. Мы можем изменить твою жизнь. Да что там, мы ее уже изменили – и изменили к лучшему. У тебя когда‑нибудь появлялась возможность стать хозяйкой такой яхты? И, положа руку на сердце – разве появилась бы она, останься ты спасателем на Роме? У меня нет тузов в рукаве, Скади Фри. Мне выгоднее играть честно. Точно так же, как и тебе. Ну, как, сыграем?
И Скади прошептала в ответ, едва заметно шевеля губами:
– Сыграем, Коллега… Мой ход…
Чужак победно прищурился:
– На диске вместе с броузером мгновенной почты все данные о курсе и месте назначения. Считай и лети. Время не терпит.
– Я поняла. Играем…
Ей показалось, что Коллега ободряюще подмигнул, прежде чем исчезнуть из экрана‑куба.
Скади глубоко вдохнула и потянула к себе клавиатуру. Что бы ни было записано на этот диск, курс она сначала проглядит собственными глазами. А уж потом даст команду на просчет пунктира.
Ей нравилась эта игра. Определенно нравилась. И даже туманное будущее теперь не угнетало, а лишь добавляло адреналина в кровь.
Что за игра без ставок? И что за интерес играть, если ставки ничтожны?
Часа три, не меньше, Скади парилась, периодически сигая ногами вперед в узкий и глубокий, словно стакан‑хайбол, бассейн. Пыталась вытравить прилипчивую пыль космодрома «Романтиче», что ли? Потом расслабленно полулежала в кресле, изредка протягивая руку к бокалу «Траминера Офелии», весьма кстати отыскавшемуся в баре. Вино было редкое, на Скарца одна бутылка стоила половину месячного сержантского жалования.
Все это время Скади старалась ни о чем не думать. Не получалось. Мысли вновь и вновь возвращались к заключенной недавно сделке. Сорок семь миллионов… Странная цифра – не круглая. Пятьдесят, или сорок пять – еще понятно.
Потом она догадалась. Двое погибших. Они ведь получили по миллиону. Каждый. Первому посулили ровно полсотни, один вперед, остальное потом. Второму – уже на миллион меньше. Один плюс сорок восемь. Скади – третья, соответственно, один плюс сорок семь. Нехитрая математика.
Неужели этот саркофаг тянет на полсотни миллионов пангала? Точнее, его содержимое? Что в Галактике может стоить таких денег?
Чем дольше Скади размышляла, тем сильнее склонялась к мысли, что в саркофаге скрывается нечто живое. Некто живой. Какой‑то биологический объект; незачем для хранения чего‑то неорганического пользоваться предметом, который называется «саркофаг». И на ощупь этот саркофаг теплый. Такое впечатление, будто прикасаешься к боку живого существа, а не к безмозглому ящику.
Просматривать готовый пунктир она засела только поздним вечером, так и не приняв никакого решения. Предпочла выждать, а пока – проделать несколько пульсаций в соответствии с курсом. Убраться подальше от Ромы. Погрузиться в глубокий космос. Туда, откуда звезды кажутся далекими колючими светляками, где нет границ и обозначенных территорий, где каждый сам себе хозяин.
И человек, и чужой.
Икс‑привод «Карандаша» работал четко и без малейшего намека на сбои. И система наведения на финишную сферу давала такую смехотворно малую погрешность, что могла бы служить эталонной. Первые два прыжка Скади пересидела за пультом, потом все же ушла спать. Длинный у нее получился денек…
На новом месте всегда спится по‑новому. Проснулась Скади далеко за полдень, судя по часам над входом в каюту. Снилось ей что‑то героическое, наподобие детских фильмов о космических пиратах – огромные звездолеты, безудержная пальба, беспрерывные погони и стычки. Одно только показалось странным – вся эта пальба и все эти погони затевались ради одной единственной цели: захватить маленький кораблик с саркофагом на борту. Кораблик не походил на «Карандаш» совершенно, и пилотировали его какие‑то подозрительные бородатые личности, но саркофаг из сна Скади запомнила очень явственно: такой же безмолвный и живой, притаившийся, и будто бы подглядывающий за экипажем.
Ей часто снились сюжетные сны, да и подобных фильмов в детстве Скади насмотрелась предостаточно. И теперь ей даже стало казаться, что раньше она уже видела похожий саркофаг во снах. Не в точности такой, но очень похожий. И наверняка помнила: так и не удалось ей ни разу узнать, что же сокрыто там, под чешуйчатой створчатой крышкой.
– М‑да, – иронически заметила Скади вслух. – Похоже, эта коробка становится моей навязчивой идеей.
Она даже жалела, что Коллега взял с нее обещание не пытаться узнать о содержимом саркофага. Не то, чтобы Скади была чрезмерно любопытной – не более, чем среднестатистический человек любого из обитаемых миров. Чувствовала она – связана с этой историей какая‑то жгучая загадка. Необязательно мрачная, но возможно и такое.
Обнаружив, что забыла перед взлетом заказать любимую зубную пасту, Скади пошарила в шкафчике над умывальником. Паста нашлась, другая правда, совсем незнакомая и произведенная на Офелии, но заинтересовало Скади совсем не это.
На нижней полочке, поставленный на попа, обнаружился цилиндрик губной помады. С крупной надписью, впечатанной в невесомую керамику. «Волга». И дата – без малого двухсотлетней давности.
Скади осторожно взяла цилиндрик. Стержень цвета спелой малины давно должен был высохнуть и искрошиться, если, конечно, дата подразумевает время производства. Но он был свеж и вполне пригоден к использованию. Скади нерешительно коснулась помадой губ – остался яркий малиновый след. И вкус у помады тоже оказался малиновый.
Волга… Скади помнила название этой планеты. Как не помнить! Любой, кто изучал историю человечества в Академии не задумываясь ответил бы на вопрос: «Чем знаменита планета Волга?» Именно там, в системе Волги люди из галактических изгоев начали превращение в равноправного союзника сильных рас. Именно там стартовало неотвратимое и победное шествие земной и постземных культур, наступление на самобытные культуры чужих.
Вздохнув, Скади вернула помаду на место, стерла малиновый след с губ, почистила наконец зубы и направилась на камбуз. Именно на камбуз, а не в рубку. Она вполне разделяла заявление своего первого капрала‑взводного из Академии: «Война войной, а кормежка по распорядку!»
Никуда рубка от нее не денется. Сначала – завтрак.
Как и все военные и полувоенные люди, Скади научилась по‑настоящему ценить удобства и комфорт. И если предоставлялась возможность потешить собственную тягу к гедонизму – почему бы и не воспользоваться такой возможностью?
Гедонизму Скади предавалась дня три, благо на деньги Коллеги она заказала к погрузке на «Карандаш» много такого, что для доходов сержанта‑спасателя оставалось недоступным.
За это время она окончательно склонилась к мысли, что стоит попытаться переиграть Коллегу и всех, кто за ним стоит. Занятие это представлялось Скади рискованным, но небезнадежным. В конце концов, ее привлекала в игре отнюдь не роль пешки. И если не короля, то уж не меньше, чем ферзя.
Смущал ее вовсе не риск. Смущало ее совсем другое.
Скади покуда совершенно не представляла, как распорядиться саркофагом и «Карандашом», если играть против Коллеги. Куда лететь? Что делать с саркофагом – вскрывать или нет? Она прокручивала в голове самые разные варианты поведения, но ни один не показался ей выигрышным или хотя бы сколь‑нибудь перспективным.
Три дня, целых три дня она ожидала внезапного озарения или какой‑нибудь новой информации. Но нигде – ни в парной, ни в рубке, ни во время сна, ни во время обедов или ужинов озарение ее не посетило.
На четвертый день Скади начала действовать. Для начала она решила повозиться с астрогационным диском – во‑первых, попытаться по адресным ссылкам установить местонахождение терминала Коллеги, а во‑вторых определить точку финиша. Не промежуточного, который она знала и так – система Амазонки – а окончательного. Место, где ждут не дождутся саркофаг. Она не надеялась, что прояснит слишком много, но что‑то всегда лучше чем ничего.
Прикидывая, каким именно образом она станет вскрывать спрятанные данные, Скади привычно совершала утренний туалет. Мысли ее блуждали и перескакивали с одного на третье, с третьего на второе. Взгляд – просто блуждал. Пока на остановился на шкафчике над раковиной умывальника.
Дверца шкафчика была слегка приоткрыта. Скади увидела, что помады с малиновым вкусом нет на месте, на котором ты была оставлена. У стеночки, рядом с волновой бритвой, принадлежавшей кому‑то из прежних капитанов‑мужчин.
Скади замерла с зубной щеткой во рту. Медленно‑медленно отворила обе створки шкафчика. Настежь.
Она ожидала увидеть цилиндрик помады закатившимся куда‑нибудь вглубь шкафчика. За пузатый стакан с еще двумя зубными щетками. За обтекаемую, похожую на кусок мыла бритву. За пачку ароматических салфеток…
Помады не было. Нигде.
Скади лихорадочно принялась выгребать из шкафчика все, прямо в раковину, под чахленькую струйку воды.
Помады не было.
В шкафчике – не было.
В том, что последние три дня она не трогала помаду, Скади готова была присягнуть на чем угодно. Жизнь могла поставить без боязни проиграть.
Но где тогда эта треклятая помада? Может, упала на пол? В конце‑концов, «Карандаш» иногда включал двигатели и ускорялся‑замедлялся между пульсациями. Могло и тряхнуть слегка, а много ли этой штуковине надо, чтобы вывалиться наружу? Тем более, что дверца оставалась приоткрытой…
Она поискала на полу, за унитазом, отдернула шторку душа и придирчиво осмотрела все углы. Подпрыгнула, и убедилась, что на шкафчике нет ничего, кроме слоя пыли. Совершенно нетронутого.
Нет помады.
Как попало запихав все из раковины обратно в шкафчик, Скади наконец‑то вынула изо рта зубную щетку и тупо подумала, что за последние четыреста лет (и это как минимум) зубные щетки внешне не претерпели абсолютно никаких изменений.
Ее разобрал нервный смех, неестественно громко прозвучавший в тишине ванной комнаты. И от этой неестественности все внутри у Скади болезненно сжалось. Она вдруг остро почувствовала себя одинокой и незащищенной. Затерянной на утлом челне посреди безграничного трехмерного океана, полного пустоты и звезд.
Кое‑как отплевавшись от зубной пасты и прижав к губам салфетку, Скади протянула свободную руку к пультику управления дверьми.
И снова застыла.
Совершенно не понимая, что за напасть на нее накатила, Скади попыталась взять себя в руки и поверить, что за дверью никого нет. Что если б там кто‑то был, за трое суток он сто раз мог напасть на нее спящую. Сто раз. В любой момент.
А она даже оружие с собой не носит.
Но на кой носить с собой оружие, если она на корабле совершенно одна, и вокруг на сотни световых лет нет ни единой живой души?
«А саркофаг?» – возразила себе Скади и почувствовала как ее вторично прошиб пот.
«Чушь…»
Скади на миг прикрыла глаза, сглотнула и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, унимая колотящееся сердце.
И вдруг ее отпустило. Сразу. Словно отхлынула невидимая волна испуга и паники.
Да, да, паники. Скади едва не переступила ту незримую грань, когда рассудок утрачивает контроль над телом, и тело начинает руководствоваться лишь дремучими инстинктами да подсознанием. По определению иррациональным.
И тогда на Скади накатила другая волна. Волна здоровой злости, как перед дракой, в которой чувствуешь себя правым и способным победить.
Ударив по кнопке (чуть сильнее, чем необходимо), она распахнула двери. Ну, конечно же, в коридоре никого не оказалось. Ну кто там мог оказаться? Ожившая мумия из саркофага?
Все еще злясь на себя, Скади прошлепала босыми ногами по ворсистому покрытию. До каюты. Оделась, обулась, причем не в халатик и тапочки, как вчера и позавчера, а в сержантский комбез и форменные ботинки. Поразмыслила пару секунд, залезла в стол и извлекла спрятанный туда еще на Роме табельный спасательский бласт. Проверила заряд батареи (полный); проверила регулятор мощности (минимум, чтоб обшивку не прострелить); проверила, как снимается предохранитель (нормально, без усилий, но и не болтается).
Взглянула на себя в зеркало – сердитая коротко стриженная девчонка с бластом в руке; с упрямо сжатыми губами; бледная, но решительная. Если не принимать во внимание бласт, то такой она видела себя по крайней мере однажды – перед финалом первенства Академии по айдзу‑то‑домэ. Финал, кстати, Скади выиграла, причем соперником был тогда здоровенный, раза в два тяжелее ее, негр‑селентинец с военного потока. Чемпион предыдущих двух лет.
Пристроив бласт на поясе, Скади направилась в рубку, причем по пути машинально пыталась произвести как можно больше шума. С громкими шлепками отворяла сегментники и шлюзы. Впечатывала в пружинящее покрытие ботинки.
Если честно, то тишина ее раздражала. Даже нет, не раздражала – нервировала. Вселяла неуверенность, такую сейчас нежелательную.
Все‑таки вредно в течение многих лет пребывать в окружении многих людей – отвыкаешь от одиночества.
Рубка встретила ее рабочим мерцанием кубических экранов. Комп просчитывал очередную пульсацию по плану Коллеги. Горел свет в каморке‑лаборатории. Кресло перед пультом еще хранило очертания тела Скади – в основном той части, на которой люди обыкновенно сидят. К слову сказать, многие мужчины на Роме находили эту часть тела Скади весьма привлекательной.
Первым делом, Скади включила в грузовом видеокамеру, так и не тронутую никем. Раскрылся еще один куб – посреди ярко освещенного отсека покоился саркофаг, как ему и полагалось. Из‑за того, что камера стояла прямо на полу, верхняя грань саркофага не просматривалась, но можно было с уверенностью сказать, что створки опущены.
Коротко хэкнув, как на тренировке, Скади направилась к грузовым отсекам. Твиндек, сегментный люк, пульт. Кнопка.
Скади решительно утопила ее, приказывая створкам разойтись.
Створки остались неподвижными.
Вопросительно глядя на серый квадратик пульта, Скади еще раз надавила на кнопку.
Никакого результата. Только…
Только мигающая надпись на маленьком плоском экранчике.
«Шлюз заблокирован изнутри.»
Рука сама сдернула с пояса бласт.
«То есть, как изнутри?» – растерянно подумала Скади, чувствуя как вновь накатывает противное липкое оцепенение.
«Шлюз заблокирован изнутри.»
Не поддаваться… Не поддаваться оцепенению!
Скади заорала что‑то нецензурное и с размаху залепила ногой по левой створке. Помогло. Оцепенение уступило место злости, причем этому в немалой степени способствовал бласт с полной батареей. А эта штука слона валит шутя.
– Заблокирован, значит? – рявкнула Скади, надрывая горло. – Это мы посмотрим!
Она метнулась в рубку; видеокамера по‑прежнему показывала пустой отсек.
– Заблокировано… – бормотала Скади. – Заблокировано, так вас через это самое… Я вам покажу, заблокировано!
Кому «вам» – Скади вряд ли была в состоянии сейчас объяснить.
Бласт – на пульт, клавиатуру – на колени.
– З‑заблокировано!
Она нещадно колотила по клавишами. Клавиши обиженно кликали.

Меню: управление. 
Системы: шлюзы/сегментные люки. 
Адресация: грузовые отсеки. 
Команда: снять блокировку. 
Приоритет: 0 
Права: root 
Доступ разрешен. 
Первый грузовой отсек: блокировка отсутствует. 
Второй грузовой отсек: блокировка в системе не установлена. 

Скади вперилась взглядом в экран.
Блокировка отсутствует. Как это, пардон, понимать?
Ладно – второй грузовой отсек, там и шлюза‑то нет, только всегда открытая арка. Но первый?
Не забыв прихватить бласт, Скади вернулась к сегментнику. Экранчик теперь был совершенно чист, никаких надписей. И створки на этот раз открылись с первой же попытки.
Держа бласт перед собой, Скади осторожно шагнула через маркировочную черту.
Даже с такого расстояния на саркофаге явственно виделись обе пластилиновые печати. Разумеется, нетронутые.
Саркофаг, видеокамера, тянущийся к ней провод от сегментника, да какие‑то отвисшие шланги на стенах – вот и все, за что цеплялся взгляд в первом отсеке.
Во втором – и того меньше. Только шланги да мешок с пожитками. Спрятаться тут было решительно негде, никаких люков, никаких межпереборочных пространств – это же яхта‑полсотник, а не крейсер, в конце‑то концов. Незамеченным в грузовых отсеках мог остаться либо невидимка, либо микроорганизм, либо призрак.
В первое и третье скади не верила, а второго просто не боялась.
Но вколоть инъекцию биоблокады решила при первом же удобном случае.
– Чертовщина какая‑то… – пробормотала Скади и зябко передернула плечами.
Наверное, у нее был очень понурый вид, когда она брела к выходу. Настроилась на драку, а противник сбежал. А скорее, его и не было вовсе. Дурацкое состояние…
Только закрыв сегментный люк снаружи, и во внезапном порыве заблокировав управление с внешней стороны, Скади сообразила, что ее противник может находиться и вне грузовых отсеков. Во всяком случае, пока Скади бежала в рубку и колотила там по клавиатуре, можно было успеть преспокойно разблокировать сегментник, пройти по твиндеку и скрыться в жилом секторе.
Бласт вновь оказался у нее в руке.
И вдруг Скади растянула губы в улыбке. Первое за трое суток озарение снизошло на нее, словно долгожданный дождь после засухи.
Ну, конечно! Как она раньше не подумала!
Биоконтроль! Глупый, но исполнительный компьютер и растыканные по всему кораблю датчики, от которых не спрятаться. Даже будучи мышью. По какой‑то причине их продолжали ставить на людские корабли уже не первое столетие.
Не выпуская из рук бласта, она прошла в рубку, активировала соответствующую программу и с огромным облегчением убедилась, что на борту всего один теплокровный живой организм крупнее землеройки.
Ее собственный.
Так говорили датчики, которых хватало даже внутри топливного накопителя. А датчики не врут – попросту не умеют. Они могут либо работать и не врать, либо только не работать. На «Карандаше» неработающих датчиков не нашлось – разве что, резервные на складе.
Для очистки совести Скади прогнала тест еще разок, установив максимальную чувствительность.
Скади Фри, Homo – одна штука. И более – никого.
Биоконтроль Скади оставила работать в фоновом режиме. Так, для собственного успокоения. Чтобы всегда можно было придти в рубку, поглядеть на двумерную схему «Карандаша» и полюбоваться единственной синей точкой. Точка, конечно же, находится в центре ходовой рубки когда на нее смотришь.
«Кстати, – подумала Скади с внезапным интересом, – а как на схеме выглядит саркофаг?»
Она выделила в кубе первый грузовой, дала минимальный масштаб и включила режим «full». В этом режиме можно было рассмотреть даже чью‑нибудь утерянную пуговицу в твиндеке. В качестве неорганического объекта, разумеется.
Странно – саркофаг на схеме выглядел как невыразительное белесое пятно, не имеющие четких очертаний. Но белесое, а не синее. И при этом – бесформенное. Эдакий неправильный овал‑эллипс.
Получалось, что компьютер считал саркофаг ни живым, ни неорганическим. Ни тем, ни другим, либо же и тем, и другим одновременно.
Скади знала, что «живого» а'йеша биодатчики принимают за подвижный неорганический объект. То есть, показывают четкие очертания чужого в скафандре, и метка в толще экрана формируется нейтрального полупрозрачно‑серого оттенка. Выходит, саркофаг – нечто похожее, но с примесью органики? Правда, недостаточной для того, чтобы счесть его живым.
«Вот те раз! – подумала Скади. – Что же это получается? Саркофаг – это сама по себе форма жизни? То‑то Коллега так беспокоится, чтоб его не вскрывали! Вряд ли любой, хоть органической, хоть нет, форме жизни вскрытие принесет какую‑нибудь пользу. Прям, как в анекдоте может произойти: „Вскрытие показало, что пациент умер в результате вскрытия…“
Значит, в Галактике обнаружилась вторая форма неорганической жизни… Неудивительно, что Коллега так дорожит этим чешуйчатым чудом.
«Стоп‑стоп‑стоп… – Скади схватилась за щеки и медленно откинулась на спинку кресла. – А из чего, собственно, следует, что обнаружилась в НАШЕЙ Галактике? Конечно, в ней хватает неисследованных планет. Но все они имеют статус незаселенных. Пять высших рас союза за тысячи лет избороздили Галактику вдоль и поперек, и зарегистрировали практически все разумные расы. Саркофаг может оказаться формой жизни ИЗВНЕ. Из другой галактики.»
Следующая догадка окончательно вогнала Скади в непродолжительный интеллектуальный ступор.
«Черт возьми! А вдруг это нетленный? Живой враг? Плененный или предавший своих?»
Скади представила, сколько могут отвалить за живого нетленного определенные организации шести высших рас, и ненадолго потеряла способность к связному мышлению.
Пятьдесят миллионов пан по сравнению с этим – медный грошик.
Через пару минут она взяла себя в руки. Медведя нужно сначала выследить и убить, а потом уж делить его шкуру. Ни одного доказательства нет, что саркофаг – это нетленный. К тому же, считалось, что нетленные – форма жизни чисто энергетическая, и всякого субстрата лишена. Саркофаг же имеет явно корпускулярную основу, а о волновой составляющей его существования можно пока лишь гадать. Но, опять же, вполне возможен вариант, что нетленный в саркофаге просто заперт. Тогда действительно не стоит открывать эту шкатулочку с джинном внутри.
В любом случае, гипотеза о нетленном – первая стоящая гипотеза с момента заключения договора с Коллегой. Может быть, это то самое озарение, которого Скади ожидала последние несколько дней. И гипотезу эту обязательно нужно проверить – и желательно не в полевых условиях.
Нужен военный исследовательский центр. Армия союза – единственная организация, которая пока не подверглась окончательному развалу под натиском подаренного Галактике тотального бардака.
Скади торопливо вызвала в головной куб карту и поглядела – что же может найтись поблизости. И нашла.
Багута, колония шат‑тсуров, бывших сателлитов азанни. Скади поглядела в справочнике – азанни до сих пор держали там мощный экспедиционный корпус, чуть ли не крыло одной из пирамид второго плана. Скорее всего, из‑за ресурсов: система Багуты состояла из двух обитаемых и четырех необитаемых планет, причем необитаемые были сущим раем для рудных корпораций. Как выпускник Академии Скади прекрасно знала: любое крыло любой пирамиды азанни включает в себя научное подразделение, весьма неплохо оснащенное. Скади может потерять свой груз, если обратится к птичкам. Но она имеет неплохой шанс узнать – что же он такое, этот все сильнее и сильнее действующий на нервы саркофаг. И никогда не пожалеет, что обманула Коллегу, если тот действительно пытается втихомолку протащить к себе через всю Галактику нетленного. Потому что на подобное способен лишь предатель. Пусть нетленные ушли куда‑то в область Ядра и исчезли – любой военный в Галактике знает, что они могут вернуться. А значит, сокрытие любой, даже самой ничтожной информации о них является преступлением.
Скади не была чрезмерно законопослушной, вовсе нет – иначе она не решилась бы обманывать Коллегу. Но когда играешь против Силы, всегда приятно сознавать, что на твоей стороне хотя бы Закон.
Недрогнувшей рукой Скади прервала расчет очередной пульсации по пунктиру к Амазонке и ввела новую цель. Система Багуты. Один прыжок. Сто двадцать шесть световых лет.
Система наведения переварила капитанскую инструкцию и принялась за работу. А Скади, наконец‑то расслабившись, перевела дух.
И внезапно поняла, что утренний срыв – это просто реакция на неопределенность. На отсутствие цели.
У нормального человека всегда должна быть цель. Если цели нет – в душе воцаряется хаос. По большому счету, хаос пришел в Галактику только потому, что у союза исчезла цель – противостоять нетленным. Люди лишь ускорили его приход, да снабдили чисто внешними человеческими приметами, потому что оказались самой порочной расой из высших.
Пока шли расчеты, Скади сходила на камбуз; беспокойство еще не полностью выветрилось – по дороге постоянно тянуло оглянуться. Поглощая наскоро приготовленный завтрак, Скади все время держала под рукой бласт – на столе, справа от тарелки. Понятно, это глупость, но так спокойнее. И как в годы войны разведчики‑одиночки на крохотных истребителях отрывались от кораблей‑маток на месяц, а то и больше? Или раньше у народа и нервы покрепче были? Наверное, на войне ведь не болеют, и редко сходят с ума…
Спустя полчаса она вернулась в рубку; система все еще просчитывала прыжок. Как ни странно, но чем меньше расстояние, тем сложнее получались вычисления, поэтому и времени на подготовку пульсации уходило больше. Скади поскучала в кресле, потом зачем‑то сунулась в каморку‑лабораторию. Попутно она размышляла – связано ли нелепое исчезновение реликтовой волжской помады с саркофагом в грузовом отсеке, и если связано – то как именно? Не считать же, что оттуда выбрался нетленный, живенько спер помаду и снова просочился внутрь… Хотя бы через ту самую кишку на торце. Ведь есть у этой кишки какое‑нибудь назначение?
В камере экспресс‑анализа Скади ничего особенного не нашла – предыдущий капитан‑экспериментатор счел за благо не оставлять образцы внутри. Здравую идею просмотреть рабочие логи воплотить в жизнь было совсем нетрудно – в каморке имелся даже отдельный терминал. Скади принялась нетерпеливо листать каталоги и файлы в поисках нужного. Клавиатура тихонько шелестела у нее под пальцами.
Ага, вот! Самый хвост лог‑файла, лабораторией ведь последние четыре месяца никто не пользовался…
«Исследовать молекулярную структуру данного образца не представляется возможным – не хватает разрешающей способности приборов. Смените образец, либо проведите анализ атомарной структуры.»
– О как! – выдохнула Скади. Подозрение, что изыскания покойного капитана Эрлингмарка каким‑то образом связаны с саркофагом, крепло с каждой секундой. Лог следующего теста:
«Тесты не выявили в образце сколько‑нибудь упорядоченной структуры. Проверьте аппаратуру на сбои и проведите контрольную диагностику управляющей программы.»
Ну и ну! Правильно Скади решила: исследовать эту занятную шкатулочку‑переросток нужно в солидном научном центре. Но что именно исследовал Эрлингмарк – неужто он исхитрился отделить от саркофага кусочек?
Кроме всего прочего Скади порадовал тот факт, что не она первая нарушила договор с Коллегой и сильнее, чем тому хотелось бы, заинтересовалась необычным грузом. Разве можно назвать обычным груз, который так действует на нервы?
С другой стороны – где теперь этот Эрлингмарк‑нарушитель? Правильно, отправился к праотцам. Насколько Скади успела узнать – погиб он вроде бы случайно. Однако – кто знает, не Коллега ли подстроил ту нелепую автокатастрофу на трассе? Ни доказать, ни опровергнуть это уже никогда не удастся.
Далее лог‑файл содержал отчет контрольного селф‑теста, из коего явствовало, что экспресс‑камера и управляющие программы работают вполне корректно и никаких сбоев последнее время не зафиксировано. Чуть дальше снова шли искомые данные:
«Тесты не выявили в образце сколько‑нибудь упорядоченной структуры. Проверьте аппаратуру на сбои и проведите контрольную диагностику управляющей программы.»
На этом лог обрывался.
Раздумывая, не пойти ли в грузовой отсек и не присмотреться ли к саркофагу повнимательнее, Скади покинула каморку. Может быть, удастся понять как Эрлингмарк раздобыл образец для анализа? Какой уголок отбил или где сделал соскоб? Она видела – рядом с терминальной клавиатурой лежал плоский кейс с инструментами, которому вообще‑то полагается находиться на полке или в столе. И инструмент там весьма разнообразный да действенный, от портативного лазерного резака до резонансного вибробура.
За этими мыслями Скади застал бодрый писк системы наведения – расчеты очередной пульсации благополучно завершились.
– Ну, крепись, Скади Фри, – сказала себе экс‑спасатель, занося руку над клавиатурой.
Сколько раз за прошедшие годы клавиша «Enter» бросала «Карандаш» сквозь пространство? Сотни, если не тысячи. Возможно, именно это нажатие войдет в историю. Все возможно.
Скади хотелось надеяться, что она никогда не пожалеет о сегодняшнем. Очень хотелось.
Но будущее было также сокрыто от нее, дочери галактической эры, как и от лобастого первобытного предка, для которого звезды грезились всего лишь кострами небесных охотников.
На кратчайший миг раздвоившись, «Карандаш» продрался сквозь световые годы и вывалился в искореженное пространство финишной сферы совсем рядом с одной из планет Багуты – от силы двое суток лету на сингулярных движителях. Оранжевый клубок Багуты казался отсюда пылающим теннисным мячиком в обрамлении неистовой короны.
Терминал обычной, не мгновенной связи, взорвался рутинным рабочим гулом и обрывками переговоров. Автосканинг фиксировал каналы один за другим. В системе сновали сотни кораблей, а оставшиеся после войны щиты радиоподавителей всегда располагались за орбитой дальней планеты и на приличном расстоянии от светила «выше» и «ниже» плоскости эклиптики. Скади и «Карандаш» находились глубоко в защищенной сфере приема.
Флагман азанни – опорный рейдер крыла – мог находиться где угодно. Понятно, что не на одной из планет, для посадки приспособлены корабли не крупнее стратегического малого крейсера. Но флагман явно и не за пределами системы.
Скади впервые порадовалась знаниям, полученным в Академии, а заодно убедилась, что за шесть лет ничего не успело выветриться из памяти.
Разобраться с управлением сингулярниками оказалось несложно. «Карандаш» ускорился и ринулся к центру системы. К ближайшей из обитаемых планет.
Наскоро Скади прикинула время задержки радиопереговоров: на таком расстоянии от Багуты она должна была составить около получаса. Осталось найти дежурную волну любого космодрома и попытаться выяснить местонахождение флагмана. Конечно, это будет очень странно выглядеть – крохотная гражданская яхта с единственным человеком на борту, и человек этот стремится отыскать опорный рейдер крыла азанни. Слишком уж нетипичный случай, могут заинтересоваться мотивами. А здесь, в секторах, где хозяйничают чужие, людей не слишком жалуют. Могут вообразить, будто «Карандаш» обладает какой‑нибудь ценной информацией. Слопают, и не поморщатся, это всегда было в нравах и традициях союзников‑галактов. А значит – нужно вести себя естественно, и рейдер вычислить не лобовыми расспросами, а косвенными методами, потихоньку и ненавязчиво.
Скади прикидывала – о чем можно запросить диспетчерскую в первую очередь? Просить дозаправки? Но накопители у нее забиты почти под завязку. Сымитировать неисправность? Но тогда логичнее тянуть к орбитальным базам Багуты‑2 или Багуты‑3, а не к военным‑азанни, болтающимся неизвестно где. По своему опыту Скади знала – больше всего космодромный люд настораживается при неестественном поведении гостей‑астронавтов. Независимо от размера корабля; и одноместную яхту можно таким дерьмом начинить, бабахнет – от Багуты‑звезды даже водорода не останется. Только внезапно оборванные логи мгновенной связи на космодромах ближайших населенных систем.
Тихий, но отчетливый звук наложился на чье‑то эфирное бормотание – сработал сегментный люк. Открылся. Сначала рубочный, потом внешний. На Скади будто ведро ледяной воды вылили. Плохо соображая, что делает, она опрокинулась из кресла вбок, через подлокотник, больно ушибив коленку о край пульта. В падении она сдернула с пояса бласт, и упала так, чтобы ствол оказался обращенным к открывшемуся твиндеку.
Перепонка действительно была отворена, во всю ширь. Втянута в узенькие межпереборочные пазы. Гофрированная кишка твиндека отлично просматривалась – Скади ясно различала внешний сегментный люк грузовых отсеков. Там перепонка оставалась сомкнутой – ошибиться невозможно.
Пока она падала, ей мерещился кто‑то большой и косматый на входе в рубку. Открыл сегментник, и уже протянул длинные‑предлинные руки к креслу, где сидела Скади. Руки, готовые сомкнуться на ее горле…
Вбитые в академии рефлексы оказались быстрее и надежнее разума. Если бы плод ее воображения действительно вознамерился свою жертву сцапать, он всего лишь загреб бы пустоту – спустя мгновение после того, как перепонка разошлась, Скади, на прежнем месте в кресле уже не было. А еще мгновением позже Скади выстрелила бы: предохранителем она тоже успела щелкнуть. Правда, уже на полу.
Но стрелять в пустоту – так же глупо, как ловить пустоту руками.
В рубку никто не вошел. Не вошел, не ворвался, не принялся палить из твиндека – вообще не происходило ничего. Просто ни с того ни с сего открылся рубочный сегментный люк. Теоретически, такое могло случиться… При условии, что во всем корабле режим обычный, а не аварийный, и давление во всех отсеках и помещениях одинаковое. Но на практике ничего подобного почему‑то не случалось. Ни на огромных кораблях чужих, ни на земных скорлупках.
Чувствуя, как по вискам катятся бисеринки холодного пота, Скади продолжала сжимать в обеих руках изготовленный к стрельбе бласт и целиться в проем открытого люка.
Словно в насмешку, именно в этот момент ее засекли и опознали наблюдатели Багуты.
– Эй, «Карандаш»! Видим вас! – пропели на интере. – С прибытием…
Исконная речь шат‑тсуров не просто походила на пение – она пением и являлась. Интер в устах шат‑тсуров тоже казался не то оперной арией, не то модным шлягером, который исполняется талантливым самоучкой. Ни одного атонального звука, воплощенная гармония и завидный тембр – любой, кто хоть однажды слышал шат‑тсуров, без проблем узнал бы это пение и через сотню лет.
– Эй, «Карандаш»! Ответьте Багуте‑Централь! Вы находитесь в закрытой зоне…
«Тьфу ты! – подумала Скади со злостью. – И тут не повезло: вляпалась в закрытую зону. Что же они маячки не развесили?»
В зонах нежелательного финиша всегда ставят гравитационные маяки – это закон для всех рас и для всех обитаемых систем в Галактике. Ни один икс‑привод не наведется на помеченное маяками пространство. Темнят что‑то эти с Багуты‑Централь…
Сцепив зубы и держа перед собой бласт, Скади выглянула в твиндек. Справа, в отростке, что вел к внешним шлюзам и в сторону жилого отсека, конечно же, никого не оказалось.
Наваждение. Очередной удар по и без того натянутым нервам. Все‑таки страшноватая вещь – космическое одиночество…
Напрягшись, Скади припомнила в каком порядке открывался рубочный сегментник. Совершенно точно: сначала внутренняя перепонка, потом внешняя. Спутать звук можно, но для этого надо быть тугим на ухо аборигеном какой‑нибудь тихой планетки и сроду не летать на кораблях, оборудованных сегментниками.
Если бы люк открывали с пульта в твиндеке, сначала разошлась бы внешняя перепонка, и только потом – внутренняя. Значит, система сочла, что люк пытаются открыть из рубки. Чтобы выйти, а не чтобы войти.
Это, конечно, было слабое утешение, но все же Скади вздохнула свободнее. Восставший из саркофага воображаемый злодей снова обернулся непонятным сбоем корабельной аппаратуры.
Но как все‑таки мало нужно человеку, чтобы поверить в невозможное! И еще меньше – чтобы испугаться. Эти яхтсмены‑извозчики, вероятно, имеют нервы толщиной с найтовочный канат.
И еще Скади стала понимать, откуда у них такой чернушный фольклор – а его любой завсегдатай околокосмодромных баров наслушался под самую завязку. Раньше эти муторные истории казались обычными страшилками, теперь же Скади на собственной шкуре убеждалась, что в одиночном рейсе происходит масса труднообъяснимого и зачастую – пугающего. А уж рейс с каким‑нибудь таинственным грузом вроде саркофага – так вообще сплошное инферно.
Скади вернулась в рубку и с некоторой опаской коснулась кнопки на пульте. Сегментник послушно затянулся – в правильном порядке: сначала внешняя перепонка, потом внутренняя.
«Блин! – подумала Скади. – Что теперь, всегда блокировать любой люк или шлюз, через который проходишь?»
– «Карандаш», ответьте Багуте‑Централь! «Карандаш», у вас все в порядке на борту? Немедленно ответьте, вы находитесь в…»
– Да слышу я вас, слышу, уроды, – зло сказала Скади. – Даже если бы я ответила, вы меня услышите только через полчаса…
Потом задумалась. Вот именно. Полчаса задержки. Багута же взывала к ней так, будто «Карандаш» и диспетчерскую‑Централь разделяют световые секунды, а не три десятка минут.
Что‑то тут не так.
Мысли потекли в новом направлении, но Скади не смогла удержаться и вызвала в экран‑куб карту биоконтроля. Как и следовало ожидать, единственная синяя точка пребывала в овале рубки; саркофаг белесой кляксой застыл посреди первого грузового. Полнейший, можно сказать, порядок. Зачем‑то Скади запросила еще и статистику по люкам и шлюзам. Все закрыты, и все – герметично, как и полагается.
«Интересно, – подумала Скади. – Почему мне так приятно находить все новые и новые подтверждения тому, что все нормально? Что страхи мои чертовы не более, чем плод подстегнутого воображения?»
– Ладно, – охрипшим голосом произнесла она вслух. – Разберемся‑ка к с закрытой зоной…
Она запустила вспомогательную программу системы наведения и попыталась составить гравитационную модель окружающего «Карандаш» пространства. В конце‑концов, опасность для яхты класса «полста» могут нести лишь две вещи: гравитационный очаг, чем бы он не являлся – кораблем, астероидом или черной дырой; либо излучение. Если излучение – то небывалой силы. А вот с очагами сложнее.
Подозрительных очагов в непосредственной близости от «Карандаша» обнаружилось сразу три.
Самый крупный – некое достаточно массивное тело – двигался по касательной к текущему курсу «Карандаша». В принципе, столкнуться с этим телом яхта не должна была, но проход с рядом с такой махиной, да еще если учесть, что махина эта движется со вполне космической скоростью… В общем, легкую яхту могло швырнуть в сторону, а могло просто захватить – если своевременно не сманеврировать движителями, конечно.
Два других очага находились значительно дальше, и ими Скади решила заняться попозже.
Довольно быстро Скади установила, что ближайшее тело более всего походит на астероид. На обычную малую планету, каких в любой стабильной солнечной системе тысячи. Но в этом астероиде обычного было мало. Во‑первых, местный пояс астероидов лежал значительно дальше от Багуты – между крайней планетой земного типа, Багутой‑4, и ближайшим к звезде гигантом. Скади сейчас находилась «ниже» плоскости эклиптики, приблизительно на равном расстоянии от обитаемых планет – Багуты‑2 и Багуты‑3. Курс Скади держала на Багуту‑2 – эта была ненамного, но ближе. Да и освоили ее раньше, если искать солидную научную базу, то явно сначала на Багуте‑2.
Странный астероид также пребывал вне плоскости эклиптики – еще «ниже» «Карандаша», и стремительно нагонял крошечную по сравнению с собой яхту. Вывод напрашивался сам собой – этот астероид вовсе не принадлежит системе Багуты. Это чужак. Захваченный, что маловероятно, поскольку астероиды исчезающе редко блуждают в космосе от звезды к звезде; либо, что скорее всего, посланный сюда. И, судя по тому, что система наведения не смогла уловить возмущений массы и искривления пространства, посланный Роем. Единственной формой жизни в освоенной части Вселенной, которая могла без заметных энергетических свистоплясок перемещать крупные небесные тела. Скади когда‑то видела учебный фильм, один из эпизодов которого был посвящен финишу звездолета Роя. Матово‑серый, словно подсвеченный сумраком шар возник из пустоты мгновенно, просто материализовался в нужной точке с практически нулевым дрейф‑моментом, и ни один прибор земного корабля‑наблюдателя не зафиксировал каких‑либо необычайностей. Точно так же, словно тень из чужого измерения, звездолет Роя через некоторое время канул куда‑то за барьер.
Минут через десять Скади убедилась, что два других гравитационных очага – не что иное, как сферические звездолеты Роя. Они резво тянули вслед за астероидом, который постепенно гасил скорость. Прикинув собственную скорость и расстояние до этой блуждающей глыбы, Скади поняла, что проще замедлиться и пропустить ее, а потом уж ложиться на новый курс к Багуте‑2.
Не тут‑то было. Едва Скади запустила сингулярники на торможение, астероид тут же подкорректировал курс – так, чтобы по‑прежнему идти на перехват.
И сразу неприятно засосало под ложечкой, сразу покрылась мурашками кожа. Еще толком не отойдя от последних внутрияхтенных сюрпризов, Скади столкнулась с сюрпризами внешними. К Рою Скади всегда относилась настороженно – а как еще можно относиться к чужой и совершенно непонятной расе? Те же свайги, цоофт и азанни в сущности не слишком отличались от людей. Даже кристаллы а'йеши в плане мышления и психологии оказались поразительно похожи на землян и на другие расы. Другое дело – Рой. О нем никто толком ничего не знал. Никто не понимал его целей и мотивов, никто не представлял внутренней организации, никто внятно не мог представить возможности этого сообщества – Рой всегда оставался эдаким похожим на свои звездолеты серым шаром: видно – что‑то есть, а рассмотреть получше невозможно – не подступишься. Рой не вмешивался в дела союза, все взятые на себя обязательства всегда выполнял и требовал неукоснительного соблюдения всех соглашений и договоров от союзников. Союзники обыкновенно соблюдали и выполняли – ссориться с Роем никому не хотелось.
Именно поэтому неожиданное внимание Роя к «Карандашу» напугало Скади.
И невольно пришлось связать необычное поведение Роя с окутанным ореолом тайны грузом яхты. Скади нутром почувствовала, что игра, затеянная вокруг саркофага, неизмеримо сложнее и масштабнее, чем ей показалось вначале. И оттого собственная ничтожность перед лицом неведомых сил ощущалась невероятно остро. Кому понравится роль камешка между молотом и наковальней? Во всяком случае, не Скади Фри.
Астероид нагонял ее даже быстрее, чем показалось сначала. Он менял скорость и направление полета, казалось, без всяких скидок на инерцию и перегрузки. Тщетно Скади пыталась уйти в сторону на сингулярниках – ее попытки без труда сводились на нет дьявольской подвижностью более чем стокилометровой каменной глыбы. Она еще не видела астероид на обзорниках, но масс‑детектор чертил в кубе экрана объемное изображение астероида и показывал точное расстояние до него.
Два звездолета Роя следовали на некотором отдалении и без ненужных ускорений. Наверное, они ничуть не сомневались в успешности собственной охоты на маленькую человеческую яхту.
Спустя пятнадцать минут Скади взяли в захват; сингулярные движители, не в силах справиться с мощью захвата, захлебнулись и свалились в аварийный режим; «Карандаш» по идее должен был лечь в дрейф, но астероид уже привычным манером прыгнул на добрую тысячу километров и оказался совсем рядом; яхта тотчас начала затяжное падение на поверхность.
Гравиподушка Скади не спасла бы: Рой использовал поля такой напряженности и силы, что ресурс накопителей «Карандаша» выплеснулся бы в доли секунды. А еще вернее – гравипривод не справился бы с выделенной за единицу времени энергией и вместо яхты в космосе образовалась бы крохотная область нелинейности, которая схлопнулась бы в доли секунды, и от Скади в этой Вселенной не осталось бы ни атома.
От «Карандаша» и саркофага – тоже. Но, впрочем, Рой на Скади и «Карандаш» имел свои виды. И что‑то подсказывало – на саркофаг тоже. Скади на миг даже пожалела, что ввязалась в развернувшуюся вокруг этого чешуйчатого ящика игру. И – какая ирония! – именно в этот момент желание узнать, что же кроется там, внутри, стало жгучим и нестерпимым. Как никогда раньше.
На поверхность астероида она, вопреки ожиданиям, не упала. То есть, умом Скади как раз понимала, что Рой гонялся за нею вовсе не затем, чтобы расшибить в лепешку. Просто даже такое неспешное падение до предела обострило дремучие животные инстинкты – Скади с трудом поборола желание надеть скафандр и сигануть в пустоту. Куда угодно – лишь бы подальше от этого рокового кораблика. При определенном везении она даже могла через некоторое время достичь орбитальных станций Багуты‑2.
Кстати, Багута‑Централь голоса по‑прежнему не подавала, хотя Скади несколько раз пыталась их вызвать. Радиосигналы уже должны были достичь Централи, да и ответ успевал придти. Но эфир как сделался больше часа назад девственно чистым, так и пребывал таким же. Скади подозревала, что это дело рук Роя. Рук, лап, щупалец – чем там обладают особи Роя?
На обзорнике астероид походил на округлую заплесневелую головку сыра. Сходство с сыром, безусловно, придавали многочисленные темные пятнышки – не то широченные шахты, не то глубокие кратеры. Даже какое‑то смутное шевеление угадывалось там, во тьме этих кратеров.
От пережитых треволнений у Скади разыгрался жуткий голод. Когда терпеть стало совсем уж невмоготу, она взялась за бласт, попыталась успокоиться, и отправилась на камбуз. Полумрак аварийного освещения тоже не добавлял бодрости, но кое‑как насытиться Скади все же сумела.
Заглянула она и в грузовой отсек. Мрачно оглядев равнодушно‑неизменный саркофаг, Скади вышла в твиндек, снова заблокировала сегментник и вернулась в рубку.
Сферические корабли на этот раз обнаружились совсем рядом с яхтой, куда ближе астероида. Но заинтересовало Скади не это. К «Карандашу» приближалось длинное изломанное образование, немного похожее на елочную гирлянду или на лохматую нить прибрежных водорослей. Даже не требовалось особого увеличения, чтобы понять: эту исполинскую нить буквально усеивают особи Роя – словно паучки летящую паутинку. Только паутинка эта летела в вакууме и при температуре, близкой к абсолютному нулю.
Тот факт, что особи Роя достаточно долго способны существовать в условиях открытого космоса, известен практически каждому жителю Галактики. И тем паче – выпускникам Академии.
– Что ж вам от меня нужно, твари вы чертовы? – прошептала Скади, тоскливо глядя на обзорник.
Паутинка приближалась.
Когда от «Карандаша» ее отделял какой‑нибудь километр, целая стая «паучков» оторвалась от насеста и устремилась к яхте. Скади не понимала – за счет чего двигаются «паучки». Не за счет же первоначального толчка? Тогда большая их часть должна миновать «Карандаш» и унестись прочь, в пустоту. Но даже безмозглые по людским меркам рабочие особи Роя не были начисто лишены инстинкта самосохранения – не стали бы они сигать на собственную погибель.
И верно – большинство «промазавших» в последний момент подкорректировало полет и благополучно облепило несчастный «Карандаш». Кое‑кто все же «промазал»; Скади проводила этих «паучков» даже с некоторым сочувствием во взгляде, но потом заметила, что от основной паутинки отделилась ветвь помельче и, постепенно ускоряясь, направилась следом за ними. Попутно Скади подумала, что движением «паучков» в космосе вполне могут управлять дистанционно, тем же гравизахватом. Странный, конечно, метод, но кто в состоянии хоть полслова поведать о методах Роя? Кто способен их оценить?
«Паучки» тем временем не мешкали – около нескольких толстопузых экземпляров засуетились десятки особей помельче. Что‑то они там затеяли, снаружи. Вскоре Скади поняла что именно: они ткали большой, метров пятнадцати в диаметре белесый пузырь. Пока пузырь расправляли десятки тонких изломанных лапок, с паутинки доставили нового «паучка» – куда крупнее обычных рабочих, продолговатого и толстого, как тюрингская колбаска. Едва этот «колбасоид» оказался внутри пузыря, тот стал стремительно надуваться, принимать правильную шарообразную форму. «Колбасоид», видимо, использовался Роем в качестве баллона с воздухом и вдобавок еще как компрессор. Еще не до отказа надутый шар «паучки»‑рабочие прилепили в районе шлюза.
Просить Скади добровольно отворить створки Рою не пришло в голову – или что там у маток Роя вместо головы?
Когда пузырь окончательно надулся, «колбасоида» спровадили назад на паутину; сквозь полупрозрачные стенки прилепленного к «Карандашу» кокона видно было, как несколько рабочих возятся у внешних створок. Скади поймала себя на мысли, что с неподдельным интересом следит за действиями Роя. За действиями его исполнителей.
И даже бОльшая часть страха куда‑то безвозвратно испарилась. И чувство собственного бессилия перестало угнетать. В ней проснулось почти детское любопытство перед неведомым.
А потом сервис‑пакет равнодушно сообщил потерявшей власть над кораблем капитанше: «Внешний шлюз открыт. Давление за бортом нормальное; состав атмосферы за бортом в пределах допустимых отклонений.»
Это «за бортом» Скади очень понравилось. Она встала и, стараясь не торопиться, пошла к внешнему шлюзу.
Первый «паучок» встретился ей сразу за поворотом твиндека. Вблизи он скорее напоминал большого, размером с собаку, коричневого термита. Перед Скади он ненадолго задержался, ощупал штанины комбинезона двумя парами усов‑эффекторов и деловито засеменил дальше по коридору. Разговаривать с ним было бессмысленно – рабочие Роя не умеют разговаривать. Тут нужна особь‑переводчик, и облик именно таких особей Скади был знаком лучше всего.
Вот только ни одного переводчика среди нескольких десятков проникших на борт «Карандаша» чужаков Скади не обнаружила.
Спустя какие‑то минуты рабочие уже сновали везде – в рубке, в каюте, на камбузе, в ванной, в твиндеках.
И, конечно же, в грузовых отсеках. Какие могли быть сомнения?
На Скади рабочие не обращали совершенно никакого внимания, словно ее вообще здесь не было. Они ползали по стенам, цепляясь за висящие кабели и найтовочные концы, толпились перед саркофагом, распотрошили во втором мешок с вещами какого‑то из предыдущих капитанов – один из рабочих (как показалось Скади – задумчиво) волочил по полу ярко‑красную футболку с большой девяткой на спине.
Естественно, больше всего Скади заинтересовала реакция Роя на саркофаг. Она даже втайне понадеялась на то, что шустрые «термиты» сумеют вскрыть эту чешуйчатую диковину, а значит Скади и перед Коллегой не провинится – ибо попробуй этих хитиновых уродцев останови – и любопытство удовлетворит.
Но рабочие вскрывать саркофаг не торопились. Они облепили его со всех сторон, влезли на верхнюю плоскость; вся эта милая компания беспрерывно двигалась, ползала, шевелила эффекторами…
Первое время Скади в их действиях не могла усмотреть никакой системы. Но потом действия рабочих стали по‑настоящему осмыслены: они быстро и удивительно сноровисто освободили саркофаг от силиконовых шнуров найтовки и дружно повлекли к открытому люку.
– Эй! – заорала в смятении Скади. – А меня вы решили не спрашивать? Ну‑ка, бросьте!
На ее слова, естественно, никакого внимания не обратили. Скади нервно взялась за бласт, но выстрелить все‑таки не решилась. Сомнут ведь ее, не успеет всех положить. К тому же, их снаружи еще не меньше сотни. Лучше не злить…
Но ведь саркофаг уходит! Что она скажет Коллеге?
А что ему говорить? Правду. Расскажет все, как есть. Против Роя в одиночку не попрешь, слабО.
Саркофаг протащили мимо рубки. Скади заглянула – рубка уже была пуста, ни одного рабочего внутри. Здесь, похоже, ничего не тронули. Ряд кубических экранов показывал пространство вокруг «Карандаша». Паутину, сферические звездолеты, звездный рисунок на бесподобно‑черном фоне… Иногда сквозь экран, вытесняя все, величаво проплывал какой‑нибудь шальной «паучок»‑«термит», и можно было вдоволь полюбоваться математически безукоризненному рисунку пластинок на хитине.
– Блин, – сказала Скади растерянно. – Что ж делать?
Она метнулась к пульту – запустить броузер мгновенной почты было минутным делом. Только бы Коллега оказался на месте…
Чужак будто услышал немую ее мольбу. Он отозвался сразу, словно жил рядом с почтовым терминалом.
– А, – протянул он, еле шевеля губами. – Объявилась! Я уж заждался, чуть меры принимать не начал.
– Коллега, – не очень вежливо перебила его Скади. Но на церемонии не оставалось времени. – Дело – табак! Я атакована.
– Кем? – чужак вперил в нее пронзительный взгляд своих огромных – по людским меркам – глаз.
– Роем.
– Ты где?
– В системе Багуты.
Скади показалось, что Коллега очень хочет спросить, что она тут делает, но не собирается зря тратить время.
– Что с саркофагом?
– Его тянут на выход. Я ничего не могу поделать, этих тараканов тут не меньше полусотни. А снаружи – и того больше.
– Они вскрывали саркофаг?
– Нет. Открепили и сразу потащили к шлюзам.
Если бы Коллега сейчас ругнулся и грохнул по чему‑нибудь кулаком – Скади ничуть не удивилась бы.
Но он лишь сухо бросил:
– Ни во что не вмешивайся!
И отключился.
Некоторое время Скади тупо глядела в очистившийся экран. Такого оборота событий, она, честно говоря, совершенно не ожидала. Ожидала какого‑нибудь внятного совета, предложенной линии поведения, указаний. «Не вмешиваться» – это ведь не указание. Это, как говорили предки, «голова в кустах». Такое и поведением‑то назвать совестно.
Саркофаг как раз проносили сквозь внешний шлюз.
Скади с неожиданно навалившимся отчуждением наблюдала, как рабочие готовят шлюз к задраиванию.
Пароль для них будто бы не существовал…
Едва шлюз закрылся, и датчики герметичности самодовольно зажгли зеленые глазки, Скади вернулась в рубку. Ей было прекрасно видно, как пузырь с саркофагом и десятком‑другим «термитов» внутри пустился в обратный путь к паутине, а паутина в свою очередь – к астероиду. Итог ее короткого и сумбурного странствия казался закономерным: неведомый груз навсегда потеряется в летающем муравейнике, и никто никогда его больше не увидит. Если Рой так заинтересовался этой штуковиной, из своих многочисленных лапок он ее уже не выпустит.
Но и тут Скади ошиблась. Пронзительно заверещал детектор масс, и вокруг «Карандаша», в опасной близости, стали вспухать финишные сферы. Одна за другой. Да такие здоровые, что стоило ожидать прибытия целого флота в составе нескольких суперкрейсеров, не меньше.
«Карандаш» рисковал стать крупинкой соли в бурлящем котле. На сингулярниках уходить было некуда. А на просчет пульсации не хватало времени.
Оставалось одно – уповать на удачу. В любой игре не обойтись без удачи, и в этой тоже. И, как всегда, игра пошла вовсе не по ожидаемому сценарию. В играх с высокими ставками всегда так.
«Одно радует, – мрачно подумала Скади Фри. – Скучно не будет… Это уж как пить дать.»
Первым из‑за барьера вывалился линейный рейдер азанни – огромная, напоминающая двояковыпуклую линзу махина. Опорный рейдер крыла. Скади неотрывно глядела в экраны.
– М‑да, – пробормотала она. – Редкий случай, когда гора пришла к Магомету, а не наоборот…
А ведь какие‑то три‑четыре часа назад она намеревалась отыскать этот рейдер и просить у азанни содействия.
За три минуты вблизи «Карандаша» финишировало еще семь рейдеров и десятка два крейсеров поскромнее. Детектор масс сходил с ума. Крыло азанни охватило сферу радиусом около пяти тысяч километров; оба звездолета Роя и астероид находились внутри этой сферы. Паутина к этому времени преодолела больше половины пути к поверхности астероида.
И вот тут‑то началась форменная баня. Азанни без всякого промедления атаковали Рой. Всей мощью оружия. Сферические звездолеты в мгновение ока искорежило и размазало, словно кашу по столу. Астероид вспух сразу в нескольких местах и разлетелся на мириады обломков самой разной величины. «Карандаш» так тряхнуло гаснущей нелинейностью, что коротко вякнул и заткнулся центральный компьютер – похоже, его сложнейшие кристаллы потеряли первоначальную структуру. Экраны тотчас погасли, Скади осталась слепой и глухой. Основной свет тоже погас, но слава богу, ожила аварийка, работающая не от генераторов, а от батарей. Но самым плохим было то, что отключилась искусственная гравитация. Скади уже успела отвыкнуть от невесомости, и с трудом сумела добраться до кресла, откуда ее выкинуло. Пришлось пристегнуться. По обшивке несколько раз что‑то гулко бухнуло – должно быть обломки астероида. Вообще‑то до него было далековато, но оружие, основанное на искажении линейности пространства, так безжалостно мнет мир, что осколки могут оказаться в нескольких световых минутах. А то и дальше. Обшивка «Карандаша» пока выдерживала, но попадись осколок покрупнее… Вряд ли он проломит обшивку – крепка, зараза. Но динамический удар мог запросто убить Скади и доконать уцелевшую технику.
Впрочем, столкновения быстро прекратились.
Скади оторопело висела на ремнях; в голове мутилось от внезапного перехода к невесомости. Никак она не могла воспринять совершенно ошеломительную новость: азанни атаковали Рой. Это что? Конец союзу? Немыслимо. Немыслимо и страшно. Война? Снова война? И на этот раз не с пришельцами‑нетленными, а внутригалактическая? Что творится‑то?
Она пожалела, что последние дни была отрезана от новостей. А в данную минуту она не имела понятия не только о том, что творится в Галактике, а даже о том, что происходит в непосредственной близости от «Карандаша». А что‑то происходило: вскоре Скади почувствовала, как появилась сила тяжести. Сначала слабенькая, едва прижавшая ее к левому подлокотнику кресла, но постепенно усиливающаяся. Она отстегнулась, и мягко спланировала на стену – «Карандаш» был сориентирован совершенно не по вектору гравитации. Через некоторое время яхту слабо тряхнуло, словно она упала с ребра на плоскость, а Скади сбросило со стены на пол. На штатный пол. Стены же снова стали стенами. Тяжесть нарастать перестала, но до земной явно не дотягивала – Скади чувствовала это без всяких приборов.
Еще через некоторое время откуда‑то из твиндека донеслось слабое шипение и потрескивание – Скади вручную кое‑как открыла сегментник, выглянула, и тут же отпрянула.
«Карандаш» вскрыли, словно консервную банку. Вырезали часть обшивки купола. В уши словно ваты натолкали – давление рывком повысилось. Значит, сделала вывод Скади, ее принял на борт корабль азанни. Любой из рейдеров или крейсеров.
Она глубоко вдохнула, ощущая еле различимый непривычный запах.
По какому‑то странному капризу природы на материнской планете азанни тяготение было почти на треть слабее земного, а атмосфера немного плотнее. Скади довелось побывать на трех человеческих мирах: на Чагде, где она родилась, на Земле – когда училась в Академии, и на Роме. Конечно, на всех трех различалась и сила тяжести, и среднее давление. Но совсем ненамного. Родина азанни считалась аномальным миром, планет же, подобных Земле, Роме, Селентине, Офелии, Чагде, обеим Багутам, в Галактике насчитывались миллионы.
Скади лихорадочно соображала – что делать дальше и как себя вести с азанни. Но все было решено за нее.
В прорезанную дыру спланировали несколько крылатых силуэтов. В тесноте твиндека они двигались на удивление быстро, изящно и слаженно. Даже не успев схватиться за бласт, Скади получила заряд из биопарализатора и, беспомощно распахнув глаза, сползла по рубочной переборке на пол. Крылатые мелькнули и исчезли, рассасываясь по яхте. А потом кто‑то невидимый выстрелил в нее еще раз, и Скади потеряла сознание.
Вероятно, в беспамятстве она пробыла довольно долго, ибо первое, что она ощутила, когда очнулась – острое чувство голода.
Она открыла глаза – высоко вверху куполом смыкался кремового цвета потолок, усеянный тонкими извилистыми полосами чуть более темного оттенка. Скади полулежала на некоем подобии стоматологического кресла; руки и ноги были вмертвую закреплены. Голова тоже – шевельнуться Скади не смогла. Ожили только глаза и мышцы лица. Впрочем, это могло быть остаточным действием парализатора – мышцы обретают чувствительность и подвижность не все скопом, а помалу, группами.
Рядом кто‑то тонко прощебетал – Скади узнала речь одной из высших рас союза – птиц Азанни. Понимать она эту речь не понимала, но отличить от клекота цоофт или шипения свайгов была вполне в состоянии.
Кресло дрогнуло и наклонилось еще больше. Теперь наклон его составлял градусов сорок пять к полу, а то и больше. Одновременно вернулась способность шевелить головой. Головой, и ничем больше. Скади осмотрелась.
Просторный зал с кольцевым подиумом по периметру мог бы служить местом проведения баскетбольного матча. Азанни по размерам не превышали индюка, но они умели летать, и поэтому питали страсть к воистину гигантским помещениям.
На хитроумном сооружении, напоминающем помесь кресла и птичьего насеста восседал взъерошенный азанни в пестром комбинезоне. Комбинезон походил на короткие штаны с широкими плечевыми лямками; отверстиям для крылорук полагалось быть достаточно большими, чтобы не стеснять движения крыльев во время полета. А вот обувь азанни скорее смахивала на человеческие перчатки – ведь птичкам, чтоб сидеть на своем хитроумном насесте, от ног требовалась хватательная динамика.
Чуть сбоку от азанни в пестром комбинезоне на длинном общем креслонасесте восседало еще пятеро. Их одежда выделялась на фоне кремовых стен угольной чернотой. Вокруг в боевом облачении – шлемах и броне – цепочкой растянулись солдаты с излучателями в крылоруках. И, наконец, рядом с обездвиженной Скади на узком полукруглом возвышении, похожем на недостроенную стену, стояли трое азанни в белых комбинезонах – почему‑то практически у всех рас белые одежды означали принадлежность к врачам или ученым.
– Ты слышишь нас, homo? – прощебетал один из белых азанни на интере. – Слышишь?
С трудом разлепив губы, Скади прохрипела:
– Да. Слышу.
Белый, который задавал вопрос, обернулся к пестрому:
– Все в порядке. Она пришла в себя.
– Приступайте, – тоже на интере прощебетал пестрый.
Понимать адаптированные под речевой аппарат азанни звуки интера оказалось совсем несложно. Скади впервые в жизни столкнулась с настоящими чужими – если не считать, конечно, недавний визит Роя на борт «Карандаша».
Попутно Скади подумала, что раз между собой азанни после ее пробуждения говорят тоже на интере, а не по‑своему, значит, кодекс высших рас вроде как соблюдается. Это приободрило.
Но не слишком.
– Назови себя, homo, – на этот раз скрипуче велел белый.
– Скади Фри, Республика Скарца, доминанта Земли.
– Что ты делала в системе, принадлежащей иной расе, и какова была цель контакта с кораблями Роя?
– Может быть вы для начала назовете себя и объясните почему я обездвижена? – сдержанно произнесла Скади.
Белый смешно, бочком, перепрыгнул по стене‑возвышению, так, чтобы встать точно напротив Скади. Его совиное, покрытое сероватым пухом лицо и круглые немигающие глаза, его маленький чуть загнутый клюв – все это поразило Скади такой явной чужеродностью, такой нечеловечностью, что стало трудно дышать.
– Послушай, homo! Ты целиком в нашей власти и ни одна живая душа не подозревает о твоей участи. Здесь вопросы задаем мы – так говорите вы, люди, когда хотите подчеркнуть свое превосходство. Мы хотим узнать от тебя все, что нам интересно, и мы это узнаем. Так что отвечай, и лучше на серди нас. Что ты делала в системе Багуты? Почему не отвечала на запросы Централи?
Скади поняла, что придется выкладывать все. Вообще все – без утайки и хитростей. Ведь ее жизнь действительно не имела сейчас никакой ценности – кто из людей знал, что она сюда направится? А если бы и знал? Чем бы это помогло Скади?
– Я выполняла частный грузовой рейс. В полете возникла необходимость связаться с какой‑нибудь исследовательской станцией. Ближайшая была на Багуте, я сюда и прыгнула.
– Что ты везла?
– Сама не знаю. Ящик какой‑то. Мне запретили его вскрывать и вообще трогать.
– Где этот ящик сейчас?
– Не знаю. Его захватил Рой.
– Почему ты пустила на борт Рой?
– Я никого не пускала. Они сам проникли, и я не в силах была им помешать.
– Как ты связалась с Роем?
– Я с ним не связывалась. Едва я финишировала в пределах Багуты, рядом финишировали два корабля Роя и подвижный астероид. В этот же момент прервалась связь и Централью, поэтому я и не ответила. Мою яхту взяли в захват, вскрыли внешние шлюзы и вынесли груз. Потом появились вы. Я сама ошеломлена – все так быстро произошло…
– Кому первоначально принадлежал твой груз‑ящик?
– Я не знаю имени. Инопланетянину, по‑моему, оаонс‑перевертышу. По крайней мере, я с ним договаривалась.
– Как ты с ним связывалась?
– Яхта еще совсем недавно тоже принадлежала не мне. Прежний владелец сел на один из космодромов в системе Скарца и вскоре погиб в результате несчастного случая. Как работник космодрома я проводила досмотр яхты и обнаружила на борту настроенный и оплаченный броузер мгновенной почты, одноканальный. Естественно, я его задействовала и мне ответил оаонс‑перевертыш, тот самый. Он предложил мне выкупить яхту и доставить груз в указанное место. Я согласилась.
– Кем ты служила на космодроме?
– Сержантом службы спасения.
– У тебя хватило средств на выкуп яхты?
– У меня – нет. Но мне перевели необходимую сумму. И даже больше.
– Куда ты должна была доставить груз?
– Точно не знаю, мне задали транзитный курс с первой промежуточной точкой в системе Амазонки.
– На каком носителе тебе задавали курс и прочие данные?
– На стандартном лазерном диске принятого на Земле и земных колониях формата.
– Где он сейчас?
– На яхте, в драйве соответствующего привода.
– Ты лжешь, homo. Там его нет. Мы тебя предупреждали, не нужно нам лгать.
Скади растерялась.
– То есть – как это нет? Буквально перед тем, как вы раскурочили мою яхту, диск находился в драйве. Я говорила с перевертышем. Если его стащил какой‑нибудь ваш солдат – я‑то в чем виновата?
Дикая боль хлестнула по каждой клеточке, и Скади судорожно выгнулась на своем неудобном ложе, немилосердно выворачивая закрепленные суставы рук и ног. Это длилось совсем недолго, но и за считанные мгновения она успела испытать такие страдания, каких не испытывала никогда в жизни. А чуть погодя – краткий миг блаженства, когда боль бесследно исчезла.
– Попридержи свой лживый язык, homo. Лучше тебе рассказать всю правду: и где находится диск, и где сейчас груз, и какие у тебя дела с Роем. У нас впереди вечность, и страдать тебе придется очень долго. Ты все равно не выдержишь и расскажешь нам все и даже чуть‑чуть больше. Так зачем страдать попусту? Говори сейчас, и, возможно, ты даже останешься в живых.
У Скади перехватило дыхание. Только сейчас она в полной мере осознала, насколько крупно вляпалась. Она всегда знала, что когда‑нибудь умрет, но пока срок маячил где‑то далеко за годами – не слишком о подобных вещах задумывалась. А теперь, когда смерть вдруг стала близкой и реальной, Скади остро захотелось жить. Отчаянно, до стужи в душе. Она обнаружила, что совершенно не готова к смерти. Ее обуял страх, такой всепоглощающий первобытный страх, что казалось он способен выплеснуться наружу и затопить огромный зал по самый купол.
– Я клянусь вам, что говорю правду, – срывающимся голосом крикнула Скади. – Все происходило именно так, как я говорила! Почему вы мне не верите?
Азанни оставался совершенно бесстрастным, и оттого еще больше походил на крупную сову, напялившую белый комбинезон.
– А почему мы должны верить тебе, homo? Ты ведь уже однажды солгала нам.
– Я не лгала! Я говорила только правду!
– Так почему же диска нет там, где ты говоришь?
– Не знаю! Я была без сознания! Может быть, вы сами его вынули из драйва!
Все азанни в зале, за исключением разве что солдат, дружно засвистели. Наверное, смеялись.
– Ты глупый и желторотый птенец, homo. И выдумки у тебя детские. Даже лгать ты как следует не умеешь – приборы сходят с ума, улавливая страх, который от тебя исходит. Говорящий правду страха не испытывает. У тебя есть последний шанс рассказать все. А потом мы возьмемся за ментоскопирование – настолько глубокое, насколько получится на твоем примитивном мозге.
У Скади из глаз градом катились слезы, и сдержать их она не могла.
Глубокое ментоскопирование означало практически стопроцентный распад личности. То есть, ту же смерть.
– Мамочка, ну что я вам могу рассказать… – всхлипнула Скади. Самообладание окончательно покинуло ее.
Азанни выдержали паузу – около минуты. Потом пестрый с насеста негромко прощебетал:
– Мы теряем время, Анайта. Приступайте.
– Слушаюсь, досточтимый пик!
И – чуть тише:
– Поехали, ребята…
Словно в насмешку, даже эта фраза прозвучала на интере. Скади еще раз всхлипнула, и попыталась изгнать из себя стремительно расширяющуюся пустоту. Ничего у нее не вышло.
Голова снова оказалась обездвиженной; к вискам прикоснулось что‑то холодное и твердое, а потом холодно стало всей голове. Из‑за слез Скади уже ничего не видела – ни суетящихся на стене азанни в белом, ни солдат, ни кремового потолка.
Почему‑то перед глазами встала чешуйчатая поверхность злополучного саркофага. Безмолвная и равнодушная.
А потом раскаленная игла впилась ей прямо в мозг. Мгновение боли – и мир утонул в ослепительной, как взрыв сверхновой, вспышке.

Личность Скади Фри распалась в результате ментоскопирования спустя несколько земных часов – азанни‑нейрохирурги с удивлением отметили, что ничего отличного от рассказанного ею на допросе реконструировать из воспоминаний не удалось. Тело прожило еще почти четыре месяца, и впоследствии было продано клинике по синтезу жизненно важных органов на Багуте‑3, где и было разобрано на эти самые органы. Яхта «Карандаш» подверглась тщательному осмотру, сотрудники контрразведки пирамиды Азанни‑Таинант чуть ли не вылизали каждый квадратный дюйм, но никаких следов астрогационного диска или броузера мгновенной почты все равно не отыскали. После дознания яхта в малопригодном для восстановления состоянии упокоилась на одном из резервных складов флота шат‑тсуров с Багуты‑4.
Ни сразу после уничтожения крылом азанни астероида и кораблей Роя, ни когда‑либо впоследствии Рой не предъявил конклаву пирамид никаких претензий. Тщательное сканирование и прочесывание пространства в месте боя не дало никаких результатов – азанни и шат‑тсуры находили только обломки астероида. Таинственный груз человеческой яхты исчез бесследно.
В систему Багуты вскоре прибыло и второе крыло пирамиды Таинант, и оставалось там около пяти местных циклов, приблизительно шесть земных лет, пока конклав не призвал силы в другое место.

Этап четвертый: Шат Унген, Shat‑Tzoor, Багута – Ван Трейа – Морита Грифона.
Четырнадцать земных лет спустя.

Астероид попался здоровый – даже по меркам местного пояса. Иные камешки в поясе крупнее естественного спутника Багуты‑3, который всего‑то вчетверо меньше самой планеты.
Катер‑штольня отделился от рудной базы; унтер, видно, решил не ждать полных результатов разведки, а сразу брать удачу за хвост и приниматься за дело.
– Разведка, к высадке! – пропел он сиплым от алкоголя голосом.
Еще два столетия назад шаты не знали что такое алкоголь. Участь расы‑сателлита, малозавидная даже при взгляде издалека… Все решают за тебя – что тебе есть, что тебе пить, сколько и с кем тебе трахаться, кем и как интенсивно работать.
Шат Унген по прозвищу Мотыга жалобно уркнул и полез из гамака.
Конечно, жить под пятой самодовольных наседок‑азанни – участь на редкость тоскливая. Но, с другой стороны, среди шатов тогда не было законченных пьяниц, как отец. Шаты практически не знали воровства – а теперь что? На прошлой неделе у четвертой бригады сперли две штольни, и никаких концов унтеры отыскать не сумели! График бурения сорвали ко всем исамарам, премиальные, понятно, тю‑тю, и в отпуск теперь неизвестно когда выпустят…
Люди пошатнули незыблемое превосходство пяти высших рас над остальными обитателями Галактики. Но они же и ввергли всех без разбору в грязь, в беззаконие, в произвол… Борк знает еще во что. Разве стал бы брат Шат Унгена Мотыги вором, а сестра проституткой, если бы шаты остались сателлитами азанни? Разве отец умер бы от пьянства, а мать – от нищеты и болезней? Вряд ли. Работали бы себе где‑нибудь на Багуте‑3 под присмотром начальника‑азанни… Не роскошествовали бы, это факт, но не пришлось бы и бедствовать.
Мотыге повезло – он не стал вором, как брат; ну а участь сестры он по понятным причинам разделить не мог вовсе. Он сумел устроиться в горняцкую артель, по полной программе отпахал четыре цикла на Багуте‑4, а потом был отобран военным ведомством для работы в поясе астероидов. Вероятно, сыграло свою роль стойкое предубеждение Мотыги против алкоголя – брат его родился куда здоровее, но за несколько лет превратился в развалину. А Мотыга здоровье не травил, работал много, но не через силу, и мало‑помалу перерос старшенького. Стал и ростом выше, и в ключицах пошире, и мышечные узлы нарастил – будь‑здоров, не скрипи!
– Мотыга! – зычно заорали из коридора. – Ты что, в полусон впал?
– Иду‑у‑у‑у!!! – пропел Шат Унген в полную силу воздухополости. Со стола сдуло тоненький листик пластика – распечатку сестриного письма, что вчера пришло. Мотыга снова вспомнил о семье и тяжко уркнул. Брат – Борк с ним, сам из последнего ума выжил. А вот сестренку жалко… Как подумаешь, что трахают ее всякие уроды с монетой, так все наизнанку выворачивается. А с другой стороны – как ей еще на жизнь заработать? За обучение платить родители не могли. Вот она и не смогла работу найти – кому нынче нужны неучи? А в горняцкую отрасль баб не берут, разве что в администрацию. Но там все теплые места присижены – что у начальства из шатов родственников мало?
Впрочем, сестра вовсе не считала свою участь печальной. Монета у нее водилась, и, надо признать, пожирнее, чем у Мотыги. Правда, свободы сестричка не знала никакой: что и когда босс велит – изволь тут же изображать. Но, опять же, у Мотыги, что ли, босса нет? Только и разницы, что унтером зовется, а так – босс и босс.
А еще Мотыга не любил планетарные города. Как пацаном впервые попал в пространство (уборщиком на грузовоз Багута‑3 – Багута‑2 сумел устроиться. За половинную плату, разумеется, иначе взяли бы взрослого), так сразу и сообразил – тут его место. Среди звезд. Ну, не в том смысле, что шастать от звезды к звезде – Мотыга еще ни разу не вылетал за пределы системы Багуты – а в том, что когда не глянь наружу, а там звезды. И не только над головой, но зачастую и под ногами тоже, когда приходится работать в пустоте.
– Мотыга‑а‑а‑а!!!
– Иду‑у‑у‑у!
Вслед за письмом на пол свалилось перо‑самописка, но поднимать Мотыга не стал. Пустотный комплект он уже прикрепил, привычно затянув ремни под ключицами, надел специальные башмаки с двигателями в подошвах, взял тубу с инструментом и вышел в коридор.
Шат Урима, напарник и закадычный приятель Мотыги, носил прозвище Сизый. Наверное, за цвет скелета на груди, действительно сизый какой‑то до неприличия. У Мотыги скелет везде был, как и положено, здорового коричневого оттенка. Впрочем, у Сизого необычный окрас сложился вовсе не из‑за болезни. Просто он в пустоте работает уже циклов тридцать, говорит, это вроде загара. У старых пустотников даже спина светлеет вроде бы.
Только где они – старые пустотники нынче? Сгубила их нежданная свобода от опеки наседок‑азанни… Сожгла вседозволенность. Дотла.
А жаль.
– Куда на этот раз? На поверхность? – поинтересовался Мотыга.
– Не знаю еще, – Сизый придирчиво осмотрел напарника. – Опять ремни не затянул как следует?
– Трут, – пожаловался Мотыга. – Я привык со слабиной.
– Вот рванет гравитикой как‑нибудь, вылезет тебе твоя слабина промеж ключиц, – проворчал Сизый. – Затяни сейчас же, а то я сам затяну.
Мотыга вздохнул, и подчинился. Сизого он уважал – за опыт, за готовность этим опытом поделиться и подсказать новичку если вдруг что не так. Да и просто за доброту уважал.
Сизый зыркал на него, опустив передужье. Убедившись, что Мотыга затянул ремни пустотного комплекта как полагается, Сизый довольно уркнул и пихнул Мотыгу в ключицу:
– Шевелись, птичья пожива! Унтер сегодня что‑то рвет и мечет – не иначе ему начальство передужье натерло по самое не могу. Еще озвереет.
И они поспешили на штатное место в разведочном боте. В дряхлой керамической конструкции, сработанной еще рудокопами довоенной эры, но тем не менее исправно, цикл за циклом, служащей горнякам обеих Багут.
Едва они доложились унтеру, заняли свои ниши и пристегнулись (Сизый снова придирчиво глядел на то, как манипулирует ремнями Мотыга, но, кажется, на этот раз остался доволен), бот отстрелился. Мотыгу и остальных горняков вдавило в нишу. Рабочий день начался.
Унтер привычно затянул песню, и горняки дружно подхватили, перекрывая гул переборок. Чем еще занять время перед сменой, если не песней?
Когда бот коснулся поверхности и разведка повалила наружу, невдалеке как раз садилась штольня. Садилась сразу в вертикали; вокруг рыжей от коррозии свечи вились боты с гравитолкачами.
– Так! – пропел унтер перед неровной шеренгой горняков. – Начнем, пожалуй. Делим направления на восемь секторов, по сектору на двойку. Глубоких проб не брать, сначала исследуем приповерхностный слой. В первую очередь металлы и углеродные связки. Встретятся разломы или естественные шахты – исследовать с повышенным вниманием. Будут интересные результаты – докладывать вне графика. Поехали, первый сектор – Шаман, второй – Капелька, третий – Сизый, четвертый – Передуга…
Когда перекличка завершилась, а унтер ушел в кабину разведчика, напарник пихнул Мотыгу в ключицу и первым запрыгал вглубь отведенного сектора. Мотыга пристроился следом. Прыжки выходили высокими и плавными – сила тяжести на астероиде была очень низкой.
– Эх, легкость какая! – радостно пропел Мотыга. – Так бы и прыгал, так бы и скакал…
– Гляди, на орбиту заскочишь, – проворчал Сизый. – Ты хоть осматривайся, когда в верхней точке. Вдруг и правда разлом какой случится…
Периодически они останавливались, запускали сканирование и составляли изомерные карты – по отклонениям в структуре породы можно было сделать весьма полные и интересные выводы о залегающих поглубже слоях. Понятно, что ни Сизый, ни Мотыга самостоятельно никаких выводов сделать не могли, для этого нужно быть инженером и иметь под рукой приборы с вычислителями. Но практика полевой работы тоже стоила немало – в разведку попадали только лучшие. Мотыга уже не раз с удовлетворением думал, что в разведку идти – не кайлом махать.
Хотя, конечно, кайлом махать при нынешней‑то технике приходилось исключительно редко… В наказание разве что, да еще в критических ситуациях – когда штольню на Виззкри завалило с четверть цикла назад, например. Тогда все, включая унтера намахались…
Работа была не тяжелая, и не легкая. Мотыга как всегда быстро впал в задумчивое состояние и все действия выполнял чисто механически, по привычке, а мыслями витал где‑то вдалеке – вспоминал сестру, от которой накануне получил письмо, думал, чем займется в отпуске… Низкое тяготение тоже не слишком заботило шат‑тсуров – горняки привычны к работе в любых условиях.
В середине смены Сизый пробурчал что‑то о странностях – Мотыга и сам отметил, что поверхность астероида чересчур неровна, много сколов, мелкой крошки, россыпей – такое впечатление, что совсем недавно на его поверхности разыгралась какая‑то катастрофа со многими взрывами. Время обычно стирает эти следы, даже в космической пустоте, если времени проходит достаточно. Но тут его прошло явно недостаточно.
Впрочем, какое им дело? Так даже лучше – если этот астероид на самом деле обломок более крупного – вполне могут обнажиться богатые и перспективные пласты, а это компании только на руку.
Очередной разлом обнаружил Мотыга – он как раз закончил сканирование и сиганул из низинки на возвышение. Еще на подъеме он увидел слабо темнеющую немного в стороне продолговатую черту. Это его удивило – на лишенном атмосферы астероиде тени обычно были резкими и очень контрастными, даже при включенном нокторежиме.
В несколько десятков прыжков Мотыга добрался до разлома; Сизый возился чуть ли не у близкого горизонта и выглядел предельно поглощенным работой.
Вблизи разлом больше походил на трещину во льду – почти прямой, а не зигзагообразный, как остальные. Множество светлой пыли скопилось у его краев и, наверное, внутри, на отвесных склонах. Тени перестали казаться блеклыми, совершенно непонятно почему. Мотыга заглянул в разлом, подсвечивая себе, и убедился, что тот очень мелкий, ун двадцать‑двадцать пять всего, мелочи. С десяток‑полтора ростов шат‑тсура. Не задумываясь, Мотыга соскочил на дно разлома. И почти сразу заметил круглый, уводящий куда‑то под поверхность, цилиндрический ход, похожий на нору сугароза.
Мотыга озадаченно уркнул, и связался с Сизым.
– Эй, старина! Я тут кое‑что странное нашел. Дыра какая‑то. Нехарактерная.
– Где?
– Следи… – Мотыга запулил в низкую и очень яркую звездную путаницу, что нависла над астероидом, свечу‑сигналку. Оставляя быстро рассеивающийся дымный след, в небо вознеслась еще одна звездочка – зеленоватая. Запусти Мотыга красную – переполошились бы шаты и в разведботе, и при штольне, да и с орбиты могли заметить. Красный – цвет тревоги и опасности. У любой расы. А зеленый – просто рабочий сигнал, проводят взглядом, и вернутся к сиюминутным заботам.
Свеча возносилась все выше и выше – тяготению астероида не под силу было вернуть ее на поверхность.
– Вижу, – сказал Сизый почти сразу. – Сейчас буду.
Он появился даже быстрее, чем Мотыга ожидал. Видимо, как раз закончил сканирование и свернул инструмент перед сигналом.
– Что тут у тебя? – справился он, медленно падая на дно разлома.
– Во! – показал рукой Мотыга. – Скажи, на нору сугароза похоже? Хоть ружье бери…
Сизый внимательно оглядел стены, дно под башмаками, и машинально поскреб грудь – до экзоскелета он, конечно, не добрался, мешало поле скафандра.
– М‑да. Странное местечко. Мне кажется, что этот коридор искусственный, – прокомментировал Сизый.
Мотыге стало одновременно и весело, и страшно, и любопытно. Он, как и все шахтеры‑пустотники, мечтал о встрече с чужим разумом, и побаивался ее. Ведь не может быть, чтобы союз открыл все до единой расы Галактики и добрался до всех без исключения артефактов старины? Кому, как не им, горнякам, натыкаться на древние следы ушедших цивилизаций?
– Искусственный? – переспросил Мотыга, даже не пытаясь скрыть восторг.
– Ага, – подтвердил Сизый. – Я, конечно, не специалист, но от этой дыры за много ун несет… только не сугарозом, как ты решил, а Роем.
– Роем! – по‑детски восхитился Мотыга. – Никогда не встречался с Роем.
– Радуйся, что не встречался, – проворчал Сизый. – Кстати, это нам знать вообще‑то не положено, но вблизи Багуты где‑то вне плоскости эклиптики циклов двенадцать назад случилась какая‑то стычка с Роем… Я у унтера на рабочем экране директиву недавно подсмотрел.
– Правда? – насторожился Мотыга. Ему вполне хватало сообразительности, чтобы связать закрытую директиву и сегодняшнюю находку. Если они и впрямь связаны, то следует немедленно доложить унтеру и напрочь забыть о том, что существует любопытство и личная инициатива.
– Доложим? – так и спросил он более опытного напарника.
– Это всегда успеется, – Сизый решительно шагнул к дыре. – Сперва глянем.
Почти сразу они поняли, что ошибиться им не суждено. Совсем недалеко от входа в коридор они наткнулись на труп рабочего Роя. Иссохший, совершенно утративший воду. Рабочий лежал на боку, скрючив шесть суставчатых лап. Некогда округлое брюшко сморщилось и целиком втянулось под твердую спинную пластину. Головогрудь потеряла былой глянец и припала мелкой светлой пылью, которой вокруг по‑прежнему было ненормально много.
– Этот из Роя? – прошептал Мотыга потрясенно. Мертвый инопланетянин из высших внушал ему неясный трепет.
– Да, – сказал Сизый, разглядывая труп. – Это малый рабочий, самая многочисленная форма, если верить брошюрам корпорации…
– А живых ты видел когда‑нибудь? – поинтересовался Мотыга.
– Нет. Даже по телеку. Ну, если не считать кино, конечно, но ты ведь знаешь, что в кино такую чушь обычно снимают…
– Мне нравится кино, – заявил Мотыга. – Только там в основном солдат Роя показывают, а не рабочих.
Сизый коротко и неопределенно уркнул, а затем направился дальше. Мотыга невольно оглянулся на высохший труп, и последовал за напарником.
Вскоре им попался еще один мертвец, тоже рабочий, и еще один, и еще. Седьмой по счету труп был заметно крупнее остальных и несколько иначе сложен.
– О! – сказал Сизый и озадаченно остановился. – А это большой рабочий. Интересно, кого мы встретим дальше?
Дальше им встретились еще несколько малых рабочих, трое больших и четыре неопределенные формы, видимо, специализированные особи. Кроме трупов горняки не видели ничего – никаких орудий труда, никаких изделий, вообще ничего.
– Отчего они умерли? – тихо спросил Мотыга, когда Сизый задержался у очередного тела.
– Не знаю. Наверное, от отсутствия воздуха. Или от холода. Или от голода.
– Да, – дошло наконец до Мотыги. – Они же без скафандров! Как я сразу не сообразил!
– Особи Роя могут некоторое время функционировать в открытом космосе и на поверхности планет с агрессивными атмосферами, – назидательно оттопырив указательный палец процитировал Сизый, – а также на поверхности планет начисто лишенных атмосферы, либо с крайне разряженными атмосферами. Улавливаешь?
– А давление? – удивился Мотыга. Способность особей Роя обходиться без кислорода его не слишком впечатлила. Но вот способность выживать в вакууме… Это действительно поразительно. Это высший пилотаж выживания.
– Не тому ты удивляешься, Мотыга, – скучным голосом пропел Сизый. – Ты подумай, Рой в двух шагах от нашего дома что‑то затевает, рабочих своих присылает, которым надлежит сидеть в гнезде и работать, а не по космосу шастать. А? Сообразил?
Мотыга даже присел слегка.
«А что, если тут и живые особи Роя найдутся? Как они нас воспримут? Как врагов?»
– Надо унтеру доложиться, – убежденно сказал Мотыга. – Как бы не нарваться на какую‑нибудь штучку…
– Так и сделаем, пожалуй, – согласился Сизый. При этом он то и дело фокусировал взгляд на ближайшем трупе. Мотыге показалось, что будь трупов поменьше, Сизый настаивал бы на более подробном осмотре. А так… Лучше перестраховаться, с этим Мотыга спорить не собирался.
Сизый уже вызывал унтера.
– Эй, контора! – с деланным весельем пропел он в эфир. – Разговор есть.
– Чего вам? – отозвался унтер спустя некоторое время.
– Пошли на директ, – предложил Сизый. – У нас тут накололось кое‑что…
Унтер безропотно переключился на выделенный канал, и теперь никто из посторонних не мог прослушать их разговор – аппаратура кодировала каждый импульс.
– У нас тут мертвяки, – небрежно сообщил Сизый. – В количестве.
– Свежие? – живо заинтересовался унтер. – Просто на грунте? И кто – шаты?
– Нет, не шаты. Рабочие Роя. По‑моему, очень свеженькие, несколько циклов от силы. Тут нора какая‑то, мы слегка спустились. Но еще не все осмотрели.
У унтера даже голос изменился.
– Рой?!? Уа‑у‑у‑у… Так, Сизый, утреннее задание отменяется. С места – ни шагу до особого распоряжения. В эфир – ни слова. С канала не уходить ни при каких обстоятельствах! Да, и кто там с тобой? Мотыга? Пусть выберется наружу и дежурит на поверхности. Все, вас сейчас вызовут…
Унтер суетливо переключился, но синий индикаторный пиксел и не подумал погаснуть – каналу присвоили приоритетный статус.
– Ты понял? – Сизый обернулся к Мотыге. – Засуетился, как будто ему перцу на задницу насыпали. Что‑то тут будет…
– Мне вернуться к выходу? – деликатно справился Мотыга.
– Подожди пока, – Сизый повертел головой, оглядываясь, и Мотыге показалось, что он очень не хочет оставаться в одиночестве.
Унтер не заставил себя долго ждать.
– Сизый!
– Я! – бодро отозвался напарник. Мотыга, затаив дыхание, вслушивался.
– Слушай вводную. Насколько вы углубились в канал? В нору эту вашу?
– Ун на триста‑триста пятьдесят.
– Пройдите глубже. У вас видеодатчик есть? Трансляцию сообразить.
Сизый вопросительно взглянул на Мотыгу, и тот виновато присел. Не было у него датчика – зачем он нужен в поиске? Мотыга горняк, а не репортер.
– Нет у нас датчика.
Унтер что‑то неразборчиво пропел, торопливо закольцевав мелодию на полутакте.
– Ладно… Тогда сообщайте на словах все, что увидите. Все, вперед!
Мотыга взглянул на индикатор, и понял, что к каналу подключился еще кто‑то. Напрямую, в режиме клиента через терминал унтера.
Сизый призывно склонил голову, обошел застывший посреди хода труп рабочего и направился вглубь, прочь от выхода. Мотыга двинулся следом за ним. Лучи осветителей скользили по шероховатым стенам, выхватывали из тьмы зернистую породу, скупо припорошенную все той же светлой пылью.
Уже через пару десятков ун они наткнулись на обширную камеру‑пещеру. Посреди камеры возвышалась темная гора в три роста шата и площадью у подножия ун пять на ун пятнадцать. Впрочем, подножие было неправильной формы. Вокруг в одинаковых скрюченных позах валялись трупы малых рабочих и еще какая‑то членистоногая мелочь.
– Матка! – прошептал Сизый изменившимся голосом. – Мотыга, мы с тобой нарвались на транспортный астероид Роя!
– Со мной? – тупо переспросил Мотыга.
– С тобой, с унтером, со всей нашей конторой! Это не астероид Багуты! Это астероид Роя, пришлый! А еще скорее – не целый астероид, а обломок. Поэтому у него такой необычный рельеф поверхности.
Мотыга как раз соображал, почему Сизый пришел к такому выводу, и вдруг в некоем случайном озарении взглянул на гору в центре камеры несколько иначе, и понял, что это тоже труп. Труп огромной особи Роя, мало похожей на рабочих, но все же что‑то общее в строении тела у этого гиганта и у рабочих просматривалось. Больше всего Мотыгу поразило полное отсутствие у гиганта ног. Хотя, они могли прятаться под тушей…
Эта, как назвал Сизый «матка», лежала иначе, чем остальные трупы. Рабочие большею частью замирали на боку, скрючившись и сведя вместе суставчатые лапы. Матка лежала спиной вверх, свободно вытянувшись. Вероятно, она была не слишком подвижной при жизни, и смерть ничуть не изменила ее позы.
У стен Мотыга углядел несколько десятков белесых клубков. Высотой они достигали шату пояса; форма если и отличалась от идеально шарообразной, то весьма мало. Около них загадочной светлой пыли наблюдалось куда больше, чем в коридоре и остальном пространстве камеры.
– Унтер! – вызвал начальство Сизый. – Я нашел камеру с огромным трупом, наверное, маткой. Что делать?
Ответ пришел немедленно:
– Ничего не трогай, военные уже ложатся в пульсацию. Они вот‑вот высадятся. Ты отправил Мотыгу к выходу?
–Да, – соврал Сизый, и выразительно взглянул на напарника. – Он вот‑вот доберется. Вызвать его?
– Как доберется, пусть доложит.
– Эй, напарник! Ты слышал?
– Слышал! – выдавил Мотыга.
Вторично намекать было не нужно: благодарно махнув напарнику рукой, он со всех ног кинулся к выходу из камеры. Но бежать было неудобно – низкий потолок мешал прыжкам. А в канале бежать и вовсе не получалось: Мотыга отталкивался от неровностей стен и довольно быстро приближался к разлому. Вскоре он выскочил под открытое небо; пятачок у входа в канал стискивали близкие отвесные стены.
– Унтер! – уняв дыхание позвал Мотыга. – Я на месте.
– Оч‑хорошо, – глотая слоги пропел унтер. – Гляди в оба. Увидишь катера военных – сигналь свечками. Можешь даже красными. И не жалей, твой запас я уже списал…
– Понял, унтер! Гляжу в оба!
Мотыга немедленно подпрыгнул во всю силу ног, помог импульсом двигателей в подошвах и высоко вознесся над разломом, а потом стал медленно‑медленно, словно на парашюте, опускаться. Так он и подпрыгивал время от времени: с высоты было легче следить.
Военные появились спустя полтора принятых в системе Багуты часа. Мотыга в очередном прыжке заметил быстро проплывающие у горизонта яркие звездочки и одну за одной принялся выпускать в зенит свечи‑сигналки. Звездочки сначала замедлились, а потом стали стремительно увеличиваться в размерах.
Вскоре четыре оперативных корабля и транспортник легли на грунт у самого разлома. Из верхнего люка транспортника крупой посыпались вояки – шаты в легких скафандрах. У каждого к бедру был пристегнут регулярный лучевик работы азанни, но адаптированный специально под кисти шат‑тсуров.
Шат‑офицер – и не унтер какой‑нибудь, а целый полковник! – соскочил с брони рядом с краем разлома, вплотную к поджидающему Мотыге.
– Где канал? – без предисловий начал он.
– Там! – указал Мотыга вниз. – На самом дне.
Полковник несколькими повелительными жестами раздал приказы; часть солдат оцепила участок местности. Мотыга с удивлением отметил, что вояки развернули даже три турельных орудия. Мало им, что ли, бортовых систем огня на катерах? Видимо, мало…
Десятка три солдат выстроились в шеренгу на самом краю разлома. Два лейтенанта что‑то доложили полковнику, но Мотыга их не слышал – военные использовали свою частоту связи. Скорее всего, напрямую с Мотыгой сможет разговаривать только полковник. Остальные – в лучшем случае через унтера или горняцкий ретранслятор.
– Веди! – скомандовал полковник и Мотыга послушно прыгнул на дно разлома. Солдаты по очереди сигали следом.
Кроме солдат за Мотыгой последовали трое шатов в гражданских скафандрах. Все трое были обвешаны приборами, словно рекламные столбики – голограммами, и поэтому Мотыга решил, что это научники. «Наверное, биологи. Или специалисты по Рою», – подумал он, боязливо оглядываясь. Ему казалось, что полковник сейчас на него рявкнет, чтобы не глазел зря по сторонам, а вел, куда приказано. Но полковник молчал. Может быть, оттого, что Мотыга оглядывался не стоя на месте, а на ходу?
Поди угадай!
У первого трупа полковник велел задержаться. Ребята с аппаратурой присели на корточки и некоторое время колдовали над останками рабочего. Потом дружно встали на ноги. Мотыга снова не услышал их рапорта, но он и не надеялся что‑либо услышать. Хотя ему было до жути интересно – что же такое сообщают начальству эксперты?
Вторично научники задержались у трупа большого рабочего, а потом – у каждой из специализированных особей. Задержки всегда получались короткими, словно экспертиза мертвых представителей Роя была делом совершенно обыденным и привычным для каждого из научников. Впрочем, – что мог знать о работе военных экспертов горняк Мотыга? Вдруг им и вправду часто приходится осматривать мертвые особи Роя?
В камере с маткой не оказалось Сизого, и Мотыга сначала немного струхнул, но напарник почти сразу вынырнул из дальнего канала. Видимо, решил не сидеть на месте пока Мотыга встречал вояк, а осмотреть тут все как следует. Похвально! Хотя, Мотыга честно признал, что сам вряд ли бы набрался отваги в одиночку шастать по дебрям астероида Роя. Кто знает, вдруг тут не только трупы встречаются…
– Я там еще кое‑что обнаружил, – пропел Сизый, обращаясь к полковнику. Как показалось Мотыге – пропел как‑то очень уж невесело и озабоченно. – Там, в следующей камере.
Сизый указал на темное пятно канала, откуда только что вышел.
– Веди, – полковник по‑прежнему отличался немногословием. Один из экспертов, лейтенант и несколько солдат остались у мертвой матки Роя; остальные, и среди них Мотыга, последовали за Сизым. Мотыга пошел по собственной инициативе – и его никто не одернул.
Канал привел в камеру, похожую на предыдущую, только трупа матки здесь не оказалось. Зато нашлись трупы солдат Роя – даже Мотыга их без труда опознал, хотя солдаты выглядели далеко не так свирепо, как в фильмах. Впрочем, могут ли скрюченные трупы выглядеть свирепо? Повреждений на солдатах не было, а значит они умерли по той же причине, что и остальные особи Роя.
Посреди камеры возвышался чуть сплюснутый с вершины шарообразный кокон. Он был сплетен из похожих на светлую паутину тончайших нитей; внутри просматривалось что‑то темное и массивное. Эксперты на миг остолбенели (это заметил даже Мотыга), а потом с таким остервенением схватились за свои приборы, что ничего не оставалось, кроме как предположить, будто они столкнулись с самой важной тайной со времен возникновения Галактики, и имели хорошие шансы эту тайну разгадать.
А, может, так оно и было? Есть ли в союзе более загадочная раса, чем Рой? Даже ледышки‑а'йеши на деле оказываются близкими и понятными, особенно с того времени, как им приглянулось грязное человеческое мировоззрение. Такими делами стали ворочать… Люди могут отдыхать.
А Рой был и остается непостижимым и неприступным. На то он и Рой.
Вдруг и правда раскроют какие‑нибудь его секреты? Тогда имя Шата Унгена по прозвищу Мотыга вполне может войти в историю. А что?
»…оставался малоизученным и замкнутым сообществом вплоть до момента, пока горняки корпорации «Минералы Багуты» Шат Урима и Шат Унген во время рядового поискового рейда не обнаружили…»
Что именно они обнаружили – Мотыга надеялся заучить потом. Пока он увидел только несколько десятков трупов да округлый кокон неизвестно с чем внутри.
«Кстати, – подумал Мотыга. – Если особи Роя могут некоторое время выживать в вакууме, то кокон явно способен оставаться живым дольше, чем активные организмы. Это аксиома, как говаривал биолог инструктор на вечерних занятиях…»
Мотыга очень любил вечерние занятия на базе и охотно их посещал. Практически без пропусков.
– Эй, чего стоишь? – Мотыгу дернули за рукав. – Помогай!
Мотыга очнулся и послушно вцепился в какой‑то прибор, который его заставили держать. Полковник что‑то лихорадочно и беззвучно выпевал в микрофон на тоненьком усике. Солдаты кольцом охватили объект изучения и как‑то нехорошо поигрывали лучевиками. Словно могла возникнуть необходимость отстреливаться.
Кокон тщательно просканировали, несколько раз засняли, а кристаллы с записью бережно упрятали в аварийный кофр; прискакал третий научник, и «мозги на ножках», как дразнили ученых военные, принялись длинно и азартно спорить, периодически взывая к кому‑то на связи. Понятно, что Мотыга об этом мог только догадываться, но как опытный пустотник, не один час наработавший в эфире и худо‑бедно разбирающийся в переговорах по связи, без труда отслеживал включения на дежурный график. Он даже попытался втихую подстроить свою систему на частоту военных, но безуспешно. Впрочем, он не очень и надеялся – конечно, военные работают в закрытых диапазонах, аппаратура горняков на них просто не настраивается. Да плюс кодеры‑декодеры, модуляторы‑демодуляторы… Мало ли хитроумных штучек придумали и внедрили в обиход «мозги на ножках»?
Вскоре из темного канала прибыло пополнение: еще несколько научников и двое азанни. Вид бывших хозяев расы шат‑тсуров Мотыгу и вовсе вышиб из колеи. Птички все еще играли в судьбе шатов немалую роль, хотя уже и не решающую. Но бывали случаи, когда они вмешивались, и зачастую – очень бесцеремонно.
Как сейчас.
Полковник сразу же поблек и отошел на второй план; теперь парадом командовал крылатый коротышка в маленьком скафандре. Коротышка смешно хлопал крыльями в тщетных попытках взлететь, из чего Мотыга заключил, что безвоздушка ему в диковинку. Какой‑нибудь кабинетный птиц, скафандр, небось, второй раз в жизни надел…
Второй азанни вел себя профессиональнее: крылья использовал в основном как руки, и с ходу принялся деловито руководить научниками‑шатами. Те у него живо забегали, собирая из разрозненных частей сложную машинку с кубическим экраном и плоским клавиатурным лоскутом. Когда экран ожил и засветился, этот азанни уселся за клавиатуру, а научники подозвали солдат и, вроде бы, приготовились кокон вскрыть.
Прибор у Мотыги отобрали несколько раньше, и теперь отогнали от кокона к стене. Сизый стоял тут же и глазел на происходящее из‑за спин полковника и лейтенантов.
Даже с такого расстояния Мотыга был в состоянии разглядеть все, что возникало в толще экрана. А возник там первым делом прямоугольный брусок‑параллелепипед, пропорциями сходный с интеррасовым кирпичом. Почему‑то пропорции кирпича оказались приблизительно равными чуть ли не для всей галактики – и у азанни, и у цоофт, и у людей, и у шатов, и у булингов…
У разумных Галактики вообще слишком уж много общего. Мотыга часто об этом задумывался на занятиях.
Углы у бруска, вроде бы, выглядели сглаженными. А, может, это издержки сканирования, кто знает. Больше внутри кокона ничего настолько же плотного не просматривалось – только какие‑то рыхлые клубки, скорее всего состоящие из той же «паутины», что и сам кокон.
По команде азанни двое научников взялись за резаки. Тонюсенькие плазменные шнуры бросили на кокон изумрудно‑зеленые отсветы. Аккуратно, словно при работе с бомбой большой мощности, научники вспарывали резаками оболочку кокона. Она распадалась на две половины; края получались неровными и подпаленными. Теперь кокон стал напоминать огромное яйцо какой‑нибудь птицы, поврежденное мелким хищником.
Когда надрез стал достаточно большим, шаты‑научники взялись за края и развели их пошире. Кокон раскрылся, будто диковинный цветок, и Мотыга впервые воочию увидел то, что впоследствии стал считать саркофагом.
Серая чешуйчатая глыба действительно со скругленными краями. Безмолвный и загадочный монолит, при виде которого Мотыге (да и остальным, наверное) показалось, что на них мельком взглянула Вечность.
Это было странное и пугающее ощущение; но пугающее не в смысле угрозы и опасности – нет, пугающее отсутствием границ, возраста, пугающее непонятным предназначением… Чужеродностью, в конце концов.
Мотыга остро ощутил, что обычные понятия к этой находке неприменимы. Вот, например, что значит мысль об отсутствии границ? Не размытость же линейных размеров он имел в виду! Что‑то другое – находка, казалось, не была привязана к данному конкретному месту во вселенной. Она, принадлежала всей вселенной одновременно. И всем временам заодно. Веяло от нее чем‑то необъяснимым, чем‑то высшим.
Даже азанни вроде бы это почувствовали, а уж они‑то насмотрелись в космосе на любые диковины.
Некоторое время научники, сбросив оцепенение, хлопотали у находки. Окончательно освободили ее от остатков кокона, замерили, вроде бы, в который уже раз осмотрели и ощупали. Что‑то занесли в свои мудреные компьютеры. А потом азанни (оба) очень долго совещались – и между собой, и с кем‑то третьим, по связи.
Мотыга и Сизый переминались с ноги на ногу перед шеренгой солдат. Полковник и лейтенанты благоговейно взирали на неугомонных азанни, но не вмешивались – продолжали выжидать. Горняцкая смена уже давно закончилась, у Мотыги уже начало бурчать в желудках – хорошо, что никто, кроме него самого, не мог этого слышать.
Когда их вызвал унтер, азанни еще продолжали совещаться.
– Эй, Сизый! Где вы там!
Сизый встрепенулся:
– Тут! На месте.
Мотыга тоже оживленно прислушивался – звук начальницкого голоса был первым посторонним звуком за несколько часов.
– Можете возвращаться. За вами послали бот, он вот‑вот сядет немного в стороне от разлома. Как поняли?
– Поняли, возвращаемся. Полковнику доложиться?
– Не нужно, он уже в курсе. Просто разворачивайтесь и идите, солдаты вас пропустят.
«Пропустят? – подумал Мотыга мимоходом. – Интересно. А что, могли и не пропустить?»
– Пошли, Мотыга, – сказал Сизый, подхватывая с земли рюкзак с инструментом. – Жрать охота – спасу нет…
– Ага, – подтвердил Мотыга. – Мне тоже.
Солдаты пропустили их без возражений – даже не шевельнулись, когда горняки прыгнули сквозь оцепление к наружному каналу.
Под открытым небом оцепление тоже было. Двойное. Первая линия сразу около разлома, вторая – чуть в стороне. Развернутых орудий насчитывалось уже больше десятка, а над разломом застил небо гигантский блин крейсера азанни.
«Ну и ну! – еще больше изумился Мотыга, хотя еще мгновения назад ему казалось, что удивляться дальше уже невозможно. – Нешуточное дело… Ох, нешуточное…»
Горняцкий бот поднырнул под брюхо крейсера мизерной искоркой и быстро пошел на снижение. Несколько истребителей сопровождали его до самой поверхности. Сизый и Мотыга прыжками направились к месту посадки.
Удивительно, но унтер присутствовал в боте лично.
Едва задраили шлюз бота, Мотыга отключил поле скафандра и с облегчением погрузился в мир нормального звука. И нормального тяготения.
– Фу‑у‑у!!! Ну и денек! – выдохнул он с чувством.
Унтер с мобильником в руке только отмахнулся. Видимо, у него денек выдался не легче. Да и не у него одного, наверное.
– Перо, я семнадцатый, принял искомых на борт, разрешите взлет?
Пел унтер на интере. На интере же ему и ответили – высоким щебечущим присвистом азанни:
– Я Перо, взлет разрешаю. По рукаву не разгоняйтесь…
– Принято, не разгоняться.
И – уже напевом шатов – пилотам:
– Фаза! Слышал? Не гарцуй, сожгут к хрясиной папе, с них станется…
В горняцком боте не было внешних экранов, и поэтому Мотыга мог только догадываться, как мимо неспешно проплывает необъятная туша крейсера азанни.
Сизый упал в нишу и расслабился. Пристегиваться на этот раз не пришлось – пилоты вели бот без ускорений, плавненько и размеренно.
Так и прибыли на базу – спустя еще час с лишним.
– Дуйте в столовую, и отдыхайте. Назавтра все работы отменены, – сказал унтер после посадки. – Хорошо, хоть содержание всем сохранили за счет вояк, невзирая на простой…
Мотыга чувствовал: только это удерживает унтера от соблазна наорать на подчиненных, отыскавших такую хлопотную штуковину на заурядном астероиде.
– И вот еще что, – добавил унтер. – Поменьше пойте обо всем, что сегодня видели. Это так, бесплатный совет…
Мотыга озадаченно взглянул на Сизого.
– Пошли, – вздохнул Сизый. – А то у меня уже желудки свело…
Унтер повернулся и ушел в сторону административного сектора. Сизый с Мотыгой направились в противоположную сторону, в жилые.
– Он прав, Мотыга, – тихо пропел Сизый. – Никому ничего не говори. Военные из нас душу вытрясут, попомнишь мои слова…
Только сваливаясь спустя полчаса в гамак, после плотного ужина и ионного душа, Мотыга почувствовал насколько устал за сегодняшний день.
Ему снилась находка. Продолговатый чешуйчатый брикет, похожий на огромный кирпич, обломок фундамента мироздания. Мотыга почувствовал, что отныне его судьба неразрывно связана с этой холодной загадкой.
Навсегда.
Подъем Мотыга проспал. Прояснив взгляд, он невольно повернулся к хронометру над дверью каюты, и увидел, что уже почти полдень. Он испугался, что не услышал сигнал к началу смены, но на инфотабло светилась зеленая метка: «Работы отменены. Выходной.»
«Вот, значит, как, – подумал Мотыга. – И наутро разведку не возобновили… Однако, сколько власти у этих военных! Даже корпорацию вмиг приструнили. Она ж денег потеряет из‑за простоя – подумать страшно!»
Однако, какое военным дело – потеряет корпорация доход или не потеряет?
До столовой и кают‑кампании Мотыга не дошел – в коридоре у двери его каюты дежурил рослый долдон в сержантском мундире и с лазерником на бедре.
– Шат Унген? – справился он деревянным баритоном.
«Интересно, а кто еще может выходить из моей каюты?» – подумал Мотыга и утвердительно качнул головой.
– Мне поручено препроводить вас к командованию. Следуйте за мной.
Мотыга слегка растерялся.
– А‑а‑а… Я хотел позавтракать…
– Всем необходимым вас снабдят.
Мотыга вздохнул, и понял, что возражать бессмысленно. Спасибо и на том, что не стали будить – дождались, пока сам проснется. Прям, вселенская вежливость по отношению к ничтожному горняку… Благодетели, ер‑исамар…
Сержант предупредительно взял Мотыгу за локоть и мягко увлек за собой. Осталось расслабиться и ожидать подробностей.
Шахтерская братия, встретившаяся по пути, глазела на Мотыгу и сержанта с немым уважением и легкой завистью. Это слегка приободрило Мотыгу: не может быть, чтобы среди рабочих не поползли слухи, а раз есть чему завидовать, значит не все так плохо. Может быть, Мотыгу и Сизого даже наградят. Или повысят.
Хотя, – Сизого еще можно повысить до помощника унтера или даже до унтера. А Мотыгу? Маловато у него покуда опыта для такой работы.
В кабинете начальника базы было тесно и сизо от ароматического дымка. Несколько потешных с виду креслонасестов азанни сплошь были заняты птичками в официальных одеяниях; ниши для посетителей тоже все были заняты, а на диване рядом со столом начальника расположились четверо шатов явно высокого ранга – Мотыга разглядел многочисленные серебряные значки на одеждах. Сизый находился здесь же: восседал на высоком табурете перед столом начальника.
– Сержант Убарру, Шатта! Подопечный доставлен! – отрапортовал проводник, отпустил локоть Мотыги и вытянулся по стойке смирно.
– Вольно, сержант, – скомандовал вчерашний полковник с дивана. Несмотря на то, что он сегодня был в штатском, Мотыга его узнал.
Другой сержант проворно выдвинул на центр свободного пространства еще один табурет, тоже высокий, как в баре перед стойкой.
– Присаживайтесь, Унген, – предложил начальник базы ровным, совершенно лишенным эмоций голосом.
– Благодарю, – кивнул Мотыга и послушно взгромоздился на табурет. Сфокусировал взгляд на Сизом – физиономия у напарника оставалась вполне бесстрастной, из чего Мотыга заключил: ничего плохого пока не происходит.
– Итак, Шатта! Вот и второй герой вчерашнего дня. Надеюсь, вы как следует отдохнули, Унген, поскольку нам много чего предстоит сейчас обсудить, – пропел начальник базы на интере, причем в официально‑вежливом ключе. – УА, представьте его, пожалуйста.
Унтер Шат УА немедленно вскочил и сделал шаг от ниши к центру кабинета.
– Шат Унген, двадцать семь циклов от инициации, горняк‑разведчик корпорации «Минералы Багуты», – начал он. – К работам привлечен семь циклов назад; четыре цикла провел на разработках Багуты‑4, где проявил себя исполнительным и дисциплинированным работником. Был выдвинут в экспедиционный корпус и успешно прошел тесты на разведчика‑пустотника. Последние три цикла трудится под моим началом, сперва на подсобных работах, а с недавних пор непосредственно в разведке, в группе «Изомера». Имеет два поощрения и плюс за сверхурочные работы на Виззкри. Исполнителен, корректен, старателен. Регулярно посещает вечерние общеобразовательные занятия, вредными привычками не злоупотребляет: даже пиво с товарищами не пьет, предпочитает безалкогольные настои. Имеет тенденцию к стабильному профессиональному росту и по моим прикидкам циклов через пять вполне мог бы возглавить разведгруппу.
Мотыга слушал, затаив дыхание. Вот, значит, какого мнения о нем унтер! Приятно, ер‑исамар, очень приятно такое слышать в свой адрес!
– Как непосредственный начальник вижу в Унгене только один существенный недостаток: отсутствие должного образования.
Короткая пауза.
– Если у Шатта есть какие‑нибудь вопросы – постараюсь на них ответить.
Унтер умолк и вопросительно зыркнул в сторону дивана.
– Есть вопросы, Шатта? – поинтересовался начальник базы. – Нет? Ну и прекрасно. Спасибо, УА, можете садиться.
Унтер слегка поклонился и поспешно юркнул в свою нишу.
– Вроде бы, подходящий парень, – пропел один из шатов с дивана. – Скажите, Унген, у вас есть пилотская подготовка?
– Общая, Шат… Шатта… – Мотыга запнулся, потому что не знал как обратиться к собеседнику. Но, видя, что все внимательно слушают его и, вроде бы, не слишком озабочены субординацией, продолжил: – Экспресс‑курсы астрогации маломерных звездолетов со сверхмалым приводом и ручного управления в условиях ближнего космоса. Налетал двадцать циклов на «Сквизе», есть опыт старта и посадки на луну Багуты‑4.
Лица сидящих на диване посветлели.
– Прекрасно! – удовлетворенно пропел вчерашний полковник. – То, что нам и нужно.
Негромкий свист со стороны креслонасестов азанни заставил Мотыгу крутнуться на табурете.
– Унген, сталкивался ли ты с иными расами союза? Непосредственно?
Мотыга так и не смог определить, кто из азанни обращался к нему, поэтому ни на кого из гостей конкретно не смотрел. Поелозил взглядом по всем птичкам и ответил, стараясь, чтобы голос звучал поровнее:
– Да, сталкивался. С азанни несколько раз, в обстановке, приблизительно напоминающей сегодняшнюю. С булингами и ратэо – они работали на Багуте‑4 вместе со мной, да и здесь на базе они присутствуют. Несколько раз видел издалека цоофт, свайгов, а'йешей, людей, дрра… и сенахе, по‑моему. Вчера впервые видел мертвые особи Роя.
– Это все?
– Насколько я помню – да. Если не считать теле и фильмы, конечно.
– Теле не в счет. Ладно, ответ понятен.
И – остальным:
– Ну, что, (неразборчивый птичий свист)? Шатта? По‑моему, вполне подходяще.
– Уши, – напомнил кто‑то из азанни. Начальник базы тут же повелительно щелкнул пальцами, и один из сержантов тотчас распахнул массивную деревянную дверь в смежный кабинет.
– Урима, Унген, я прошу вас подождать в комнате отдыха, – сказал начальник базы. – Я знаю, что вы оба еще не завтракали сегодня – стол накрыт, можете не стесняться. Когда вы будете нужны – вас позовут.
Сизый и Мотыга послушно соскочили с табуретов и прошли в соседнюю комнату. Видимо, начальник базы высоко ценил часы отдыха, если приспособил для отдыха подобную комнату: стены в ней были отделаны темными деревянными панелями, повсюду – в треугольных кадках на полу, в аккуратных горшочках на стенах – виднелись растения, причем живые, и не только с обеих обитаемых Багут, но и с материнской планеты шатов – Тсурры. В стены кто‑то додумался встроить несколько аквариумов, и передние их стекла казались окнами в иной, сказочный мир. На всей обстановке лежала печать достатка и роскоши. Мотыга даже дыхание задержал от восторга.
Сержант, тот самый, который привел Мотыгу, вошел вместе с ними, плотно затворил дверь и встал рядом, моментально обратившись в подобие неживого и недвижимого истукана.
Сизый сразу пошел к накрытому столу. Мотыга сначала осмотрелся, повертел головой, подошел к ближайшему аквариуму и задумчиво постучал костяшками пальцев по стеклу. Рыбы тотчас устремились к поверхности – видать, оголодали.
– Ну что, брат‑горняк? Вкусим с барского стола? Когда еще такая возможность обломится? – пропел Сизый и хитро подмигнул, словно заговорщик.
Мотыга перевел взгляд на стол. Чего тут только не было! Рот поневоле наполнился слюной, тем более, что есть хотелось и до того, как их с напарником пригласили в комнату отдыха.
А Сизый уже наваливал в блюдо снедь – закуски, салаты, мясо.. Да не синтетическое, а натуральное, судя по всему. Ломтиками.
Сержант от дверей пялился на них, словно цепной зверь на пирующего сугароза: голодно и с завистью.
– Эй, служивый! – с полным ртом обратился к нему Сизый. – Чего стоишь, иди к нам. Тут всего навалом.
Сержант колебался лишь несколько мгновений, а потом решительно выдохнул, приблизился и взял чистое блюдо.
– Живут же шаты… – пробормотал он с завистью.
Некоторое время тишину в комнате нарушало только мерное скрипение роговых челюстей, да редкое и довольное урканье Сизого. Мотыга не уркал – стеснялся. Сержант – тоже, но, видимо, по велению дисциплины.
– Тут и вино есть, – задумчиво протянул Сизый, глядя на короткую шеренгу бутылок в центре стола.
– Я не буду, – решительно сказал Мотыга. – Налей мне соку, пожалуйста. Во‑он того, с Тсурры…
Сизый с удовольствием налил. Себе – вина, Мотыге – соку.
– А тебе чего? – спросил он у сержанта.
Тот только отмахнулся: мол, сам разберусь. Сизый снова уркнул и залпом осушил стакан. Он не знал, что секунду назад единым махом заглотил свое месячное жалование – вино было коллекционным.
Они успели и насытиться, и расслабиться в удобных креслах. Сержант, понятно, расслабляться не стал – пожевал наскоро и вновь занял пост у дверей. Ну, а Сизый с Мотыгой позволили себе немного пороскошествовать. В одиночку Мотыга не решился бы, наверное. Просто посидел бы где‑нибудь в уголке, но вид Сизого, блаженно развалившегося в необъятном кресле со стаканом в одной руке и сигарой в другой, соблазнил и его. Вина Мотыга так и не попробовал; да и Сизый в общем‑то не налегал, понимая, что впереди важный разговор. После стартового стакана залпом, второй он потягивал по глоточку довольно долго. Мотыга пил сок, разглядывая сквозь свой стакан подсвеченные изнутри аквариумы. Стаканы, кстати, были какие‑то древние, кажется хрустальные.
Когда дверь распахнулась и на пороге возник второй сержант, Сизый и Мотыга мигом вскочили.
За все время из кабинета в комнату отдыха не донеслось ни единого звука. Изоляция в пенатах начальства была сработана на совесть.
Мотыга отметил, что народу в кабинете изрядно поубавилось. Во‑первых, исчезли все азанни, кроме двоих самых важных. Во‑вторых, из шатов осталась только публика с серебряными значками, а полковник, начальник базы со своими заместителями, унтер – эти тоже куда‑то подевались.
Едва Сизый и Мотыга взгромоздились на свои табуреты, один из обладателей серебряных значков поднялся с дивана и сделал несколько шагов к горнякам, почтительно замершим в ожидании дальнейших событий.
– Шат Урима! Шат Унген! Руководство корпорации решило поручить вам важную и ответственную миссию. Именно вам, ибо временное гнездо Роя на безымянном астероиде обнаружили вы. Не скрою, что результат этой миссии интересует не только корпорацию, но и военные ведомства Багуты и Тсурры. Вы зарекомендовали себя как дисциплинированные сотрудники и лояльные граждане. Успешное выполнение возложенной на вас миссии весьма благоприятно скажется на вашей карьере, общественном положении и принесет ощутимые материальные блага. Другими словами, вы будете щедро вознаграждены.
Вы избраны для того, чтобы сопроводить найденный астероид в иную звездную систему – я не уполномочен говорить какую именно, да и ничего вам ее название не скажет. Ваша задача – просто находиться в переделах смонтированного на астероиде жилого модуля и присматривать за гнездом Роя. За всем, что там находится, включая трупы особей Роя и найденные предметы. Вас снабдят всем необходимым – припасами, энергией, оборудованием, информацией. Икс‑привод, который в данную минуту монтируется на астероиде, будет работать в автоматическом режиме и квалифицированного вмешательства просто не потребует. По прибытии в место назначения вас переправят назад средствами военного ведомства.
Вот, собственно и все. Сомневаюсь, чтобы вам понадобились еще какие‑либо разъяснения. Инструкции по пользованию оборудованием найдете на стандартном компьютерном сростке в жилом модуле. Если у вас есть вопросы, я постараюсь ответить на них – насколько это возможно, конечно. Итак?
Сизый и Мотыга переглянулись.
– А‑а‑а… Сколько времени займет эта миссия? – осторожно справился Сизый.
– От двенадцати до двадцати четырех стандартных суток Багуты‑2.
Сизый шумно выдохнул, и, потупив взор, тихо уточнил:
– Отказываться нам, я так понял, не рекомендуется. Верно?
Собеседник невозмутимо подтвердил:
– Если начистоту, то да. До завершения миссии все сопутствующие действия рассматриваются как секретные. Возможно – что и впоследствии они останутся засекреченными.
Мотыге стало одновременно и страшно, и радостно. Повеяло приключением – в какой‑то мере опасным, а значит – захватывающим. Сколько раз он представлял себя на месте героев любимых фильмов! Может быть, получится испытать что‑нибудь хоть капельку похожее?
– Что ж… – Сизый поерзал на табурете. – Тогда я согласен.
– Я тоже! – поспешно выпалил Мотыга. – Согласен!
– Прекрасно! Рад, что мы в вас не ошиблись. Времени у нас мало. Поэтому не станем тратить его впустую. Личные вещи вам не понадобятся, модуль на астероиде развернут по полной программе, и он шестиместный. Так что вам всего хватит с лихвой.
Сержант у входной двери демонстративно распахнул ее.
Сизый и Мотыга синхронно сползли с табуретов.
– От себя я добавлю, Шатта, – сказал шат с серебряным значком. – Удачи!
Сизый молча мотнул головой и зашагал к выходу.
К военному катеру их сопровождал целый эскорт – два сержанта и шесть рядовых, вооруженных до челюстей. Горняцкая братия продолжала издалека поедать Сизого и Мотыгу взглядами.
Уже у шлюза в рукав, ведущий к пирсам и причальным докам, Сизый тихонько шепнул Мотыге:
– Ну и влипли мы с тобой, напарник…
Мотыга только еле слышно уркнул – почему‑то получилось немного жалобно.
В нише катера, притянутый к полужесткой опоре, Мотыга пытался привыкнуть к мысли, что в жизни начинают происходить резкие перемены. Некоторое время не будет обычных смен и поиска в пустоте. Предстоит нечто совершенно новое и непонятное.
Поглощенный мыслями, Мотыга не заметил, как прибыли на место. Искусственное тяготение катера мягко отпустило, осталась только сказочная легкость, обычная для больших астероидов. На малых вес вообще почти не ощущается, и если оттолкнуться как следует, можно ненароком улететь в пустоту. Машинально натягивая предложенный пустотный скафандр, Мотыга подумал о том, что так и не успел отправить ответное письмо сестре. И если миссия затянется, сестренка может заволноваться… Он ведь всегда аккуратно и без промедлений отвечал на почту.
– Готовы? – немузыкально гаркнул пилот‑капитан катера. – Открываю шлюз…
Воздух толчком выплеснулся из катера в забортную пустоту. На малых десантных корабликах стояли однослойные шлюзы, так уж повелось.
– Урима, Унген! Говорит полковник Уэсс. Вам надлежит покинуть катер, сориентироваться и пешком преодолеть расстояние до смонтированного жилого модуля. Там как раз заканчиваются работы, поэтому вас высадили чуть в стороне. Ориентируйтесь на вспышки вакуумного литья – литейщики еще не свернулись. Если что, вас подкорректируют со спутника. Подробные инструкции найдете в памяти компьютера на центральном посту. Есть вопросы?
– Есть, – осмелился Мотыга. – С поста можно будет отправить почту?
– Какую почту? – подозрительно спросил полковник Уэсс.
– Личную. Письмо сестре. Я не успел ответить…
– Ваших близких уведомят о кратковременном отсутствии в местах работы. Не стоит волноваться.
– Спасибо, – поблагодарил Мотыга совершенно искренне, и про себя подумал: почему военные всегда изъясняются так сухо и суконно? Будто и не шаты вовсе, а какие‑то полуумные железные вычислители.
Мотыга следом за Сизым шагнул в раскрытый люк и пушинкой опустился на безжизненную поверхность астероида. Лучи корабельных прожекторов разгоняли слабенький свет звезд; небо казалось не угольно‑черным, как обычно на астероидах, а чуть синеватым. Где‑то за горизонтом отчетливо сияли зарницы вакуумного литья – заблудиться на астероиде мог только законченный идиот, либо совершенный новичок‑салага, первый раз в жизни напяливший скафандр. Даже Мотыга, не говоря уж о Сизом, меньше всего боялся проскочить мимо жилого модуля.
– Сориентировались? – спросил полковник. В тоне его угадывалось безграничное терпение, присущее дрессировщикам и воспитателям.
– Да, мы видим вспышки, не беспокойтесь. Мы направляемся туда.
Сизый махнул рукой, и совершил первый пологий и длинный прыжок прочь от катера. Мотыга сиганул следом.
Едва они отдалились прыжков на десять, катер величаво взмыл на антигравах, развернулся носом к звездам и скользнул ввысь. Ничто не изменилось на астероиде: ни пыль не взметнулась, ни почва не дрогнула, ни звука не раздалось. Мертвый мир. Равнодушный.
Вскоре вспышки за горизонтом улеглись, но световое облако все равно прекрасно просматривалось издалека – не станут же строители сворачиваться в темноте? Полковник периодически выходил на связь и подгонял Сизого с Мотыгой, заодно подбадривая сообщением, что они двигаются в верном направлении. Словно они сами этого не понимали.
Призрачные свечи взмывающих кораблей возвестили о том, что Сизый и Мотыга остались единственными живыми существами на астероиде. Если, конечно, где‑нибудь в недрах не затаились особи Роя, каким‑либо образом сумевшие уберечься от смерти.
«Интересно, – подумал Мотыга, – а почему Рой не снабжает своих рабочих и солдат скафандрами? Тех, что работают в пустоте? Неужели жизни отдельных представителей Роя так мало значат, что ими можно смело жертвовать? Какая‑то варварская философия. Чуждая даже жестоким и бездушным сверх всяких мер людям.»
Корабли строителей перестали взлетать, но свет (уже не за горизонтом, а просто впереди) и после этого не погас. Несколько прожекторов заливали площадку недавних работ ослепительно‑белым светом, и ярко освещенный пятачок посреди мрачной пустыни выглядел настолько же чужеродно, насколько и привлекательно. Любое живое существо – безразлично, разумное или нет – тотчас устремилось бы туда. Беда только в том, что в этой пустыне могут встретиться только разумные. Да и то не по своей воле, а посланные чьей‑нибудь высочайшей властью.
Мотыга как никогда остро ощутил, что прежняя уверенность в населенности космоса – не более чем детское заблуждение. Космос большею частью пуст и мертв. Жизнь – лишь слабый налет на поверхности некоторых миров, песчинки на границе бесконечной пустыни. Жизни нужны воздух и вода, нужны органические соединения, которые могут существовать только при соблюдении сотен условий и факторов, а условия эти соблюдаются крайне редко. И только благодаря воистину невообразимым размерам галактики в ней все же довольно мест, где способна зародиться жизнь. Но любой носитель разума рано или поздно осознает, что мест, где жизнь невозможна, неизмеримо больше.
Мотыга протяжно уркнул и едва не ткнулся в спину замершего на краю обрыва Сизого. Они уже достигли границы освещенной зоны.
– Пришли! – сказал Сизый с чувством.
Внизу лежал тот самый разлом, который они обнаружили вчера.
Только вчера.
Но как он изменился!
Нет больше части дикого отвесного склона – вместо склона теперь жизнерадостный фасад стандартного жилого модуля «Шестерка», вживленного в тело астероида. Прямо в скалу. На противоположном краю обрыва – ажурная мачта маяка дальней связи. Вокруг – прожектора на тонких суставчатых тягах. Груда бесформенных глыб чуть в стороне – вынутая порода.
– М‑да, – впечатленно протянул Сизый. – Основательно тут поработали! И как быстро – меньше чем за сутки…
– Спускайтесь к шлюзу, – не дал полюбоваться полковник.
Если честно, он уже немного раздражал Мотыгу своим навязчивым вниманием.
– Слушаюсь… – пробормотал Сизый и шагнул с обрыва.
Где‑нибудь на любой из Багут этот шаг стал бы последним в его жизни. А здесь Сизый всего лишь начал медленное и совершенно безопасное падение с высоты раз в десять‑пятнадцать превышающей его рост.
Пустотники практически начисто лишены страха высоты. Иногда это губит их.
Мотыга приземлился рядом с Сизым; тот со скептическим выражением лица изучал панель управления шлюзом.
– Ты погляди! – пропел он со странной смесью удивления и недоверия в голосе. – Да это крепость, а не жилой модуль!
Мотыга заметил в узком простенке справа от шлюза канал боевого стационарного излучателя. И еще два – чуть выше и чуть ниже. И четвертый – в самом низу, почти вровень с площадкой. Эта техника могла выжечь пространство перед шлюзом в прах, до черноты. Только дай команду – и в разломе, у самого модуля, зажжется маленькое солнце.
Полковник проинструктировал как отворить шлюз; процедура была проста и достаточно надежна: код и сканирование фасеток глаза. Впрочем, это могло быть лишь частью обязательной идентификации, входной компьютер мог фиксировать десятки параметров, а участие в опознании самих опознаваемых было совершенно необязательным. Мотыга сталкивался с такими штучками на складах Багуты‑4, где хранились особо ценные образцы и добытые минералы.
Так или иначе, шлюз пропустил их внутрь. Попав в квадратную промежуточную камеру, где царила уже нормальная сила тяжести, Мотыга подумал, что именно в данный момент из гостя превращается в хозяина. В одного из двух хозяев свежеотлитого жилого модуля.
– Добро пожаловать, напарник! – проворчал Сизый, отворяя внутренние створки. – Наш дом – наша крепость… Интересно, кому‑нибудь взбредет в голову ее штурмовать?
Мотыга не понял – к чему клонит Сизый? Вообще, у него сложилось впечатление, что напарник сориентировался в сложившейся ситуации куда лучше его. Что Сизый понимает хотя бы общих чертах зачем их сюда пригнали.
Сам он не понимал этого совершенно. По логике сюда стоило послать спецов: если для перелета, то пилотов; если для изучения временного гнезда Роя – то научников; если для охраны – то военных… А зачем посылать горняков‑пустотников? Да еще всего двоих? Чтобы они шлялись по поверхности астероида в качестве приманки для того же Роя?
«А что… – подумал Мотыга и взволнованно скрипнул экзоскелетом. – Вполне может быть… Безмозглые пайти перед норой сугароза. На привязи. Очень похоже…»
Шат Унген испугался внезапного озарения. Точнее того, что оно может оказаться правдой.
Едва они оказались за внутренними створками, Сизый поглядел на приборы, удостоверился, что давление нормальное, и принялся сдирать с себя скафандр. На индикатор воздушного состава он и не взглянул. Впрочем, не затем же их сюда загнали, чтоб ухлопать прямо на входе?
«А откуда ты знаешь? – Мотыге словно кто‑то нашептывал на ушко. – Может быть, пустотные сугарозы любят плоть с душком, отстоявшуюся…»
Сизый уже снял скафандр.
– Чего стоишь? – спросил он. – Разоблачайся.
Мотыга тоже снял скафандр и водворил в совершенно обычный шкафчик перед шлюзом. Таких шкафчиков на любой горняцкой базе сотни. Разве что, эти совсем новые…
Планировку «Шестерки» каждый пустотник обязан был помнить до последнего закоулка. Мотыга совершенно отчетливо представлял, что центральный пост находится впереди, внутри кольцевого коридора. Туда Сизый и направлялся.
Модуль был освещен; пахло недавно остуженным металлокерамиком. Легкий озоновый запах бодрил и настраивал на рабочий лад.
– Так! – Сизый остановился перед створками. Сверху виднелась аккуратная треугольная табличка со знаком «Центральный пост управления».
– Нам сюда…
Мотыга подумал, что давненько не слышал назойливого полковника, а Сизый тем временем отворял створки.
Пост был освещен бестеневым методом, с нескольких точек одновременно. Подобное освещение поначалу кажется странным, но вскоре к нему настолько привыкаешь, что обычное, с тенью, начинает казаться неправильным, раздражающим. Сизый покосился на светопанели, разбросанные по потолку, и направился к месту дежурного.
– Модуль «Вагри‑шесть» приветствует обитателей! – вкрадчиво пропел компьютер. – Модуль развернут по полной схеме; из дополнительного оборудования сопряжен с икс‑приводом класса «Колосс»…
«Гигантским приводом рискнули, – с подспудной тоской отметил Мотыга. – Он же дорогой, зараза. Или наш полет все‑таки безопасен?»
Ему очень хотелось поверить во второе. В самом деле, самые большие из доступных икс‑приводов, способные двигать даже такие огромные массы, как этот астероид, стоят недешево. Далеко не все расы могут их себе позволить. Только шестерка высших, булинги, шат‑тсуры, перевертыши, да еще, пожалуй, ратэо. Даже сенахе и дрра – уже не могут, не говоря уже об остальных новоразумных. Даже если бы у них хватило ресурсов расплатиться – не факт, что высшие расы доверили бы хотя бы один «Колосс» новоразумным.
– Управление приводом переключено на астрогационную сшивку; от персонала требуется только «Добро» на старт, – продолжал вещать головной компьютер модуля. – Комплектация сшивки программным обеспечением и оперативной информацией исполнена…
– Урима, Унген, по данным телеметрии модуль и икс‑привод в полном порядке, – вновь возник на связи полковник. – Можете стартовать. После каждого прокола с вами будет проводиться сеанс связи. Как поняли? Ответьте как поняли.
– Поняли вас, – не слишком приветливо буркнул Сизый. – Команда на старт отдается вручную?
– Да, с центрального пульта. Там есть меню «сопряженные устройства», выберите «икс‑привод», а потом «старт». Собственно, остальные пункты там неактивны.
Сизый проделал все необходимые манипуляции и с плохо скрываемым отвращением ткнул в нужную часть меню курсором.
– Старт! – сообщил компьютер с жизнерадостностью клинического идиота. – Система начинает просчет первой пульсации к указанной точке пространства. От персонала не требуются никакие дополнительные действия. Пульсация пройдет в штатном режиме.
– Вот спасибо, – проворчал Сизый. Последнее время он ворчал много и охотно. – Ладно, друже, пошли жилье осматривать… Здесь нам делать все равно нечего, все поотключено.
Он встал и решительно направился к выходу из поста. Мотыге ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру.
Как Мотыга и ожидал, осматривать оказалось особенно нечего. Ну чего особенного можно найти внутри новехонького модуля‑«шестерки»? Кают‑кампания, камбуз, склады да шесть жилых комнатушек.
Они обошли все это, наспех изучили содержимое складов; Мотыга отметил, что никакого практически инструмента в комплекте не оказалось, только пища, медикаменты, одежда и простейшее несмонтированное оборудование, вроде кухонного комбайна или музыкального центра с обширным банком программ.
– М‑да, – протянул Сизый. – Негусто. Теперь можно точно сказать, что нас послали не работать.
Мотыга покосился на совершенно пустые стеллажи инструментально‑фурнитурного склада.
– А зачем тогда нас послали?
– Пойдем, – Сизый поманил его за собой. Почему‑то в направлении тыльного шлюза.
– Ты куда это собрался? – поинтересовался Мотыга.
– Пойдем, пойдем, – пропел Сизый. – На, облачайся, – он извлек из шкафчика новехонький, ни разу не надеванный скафандр. Мотыга послушно продел руки в проймы, зарастил передний шов и активировал поле. Его тотчас обволокло защитной оболочкой, невидимой и неощутимой, но невероятно прочной. Оболочка, прилегающая к ноздревым каналам источала дыхательную смесь и поглощала углекислоту. Оболочка перед глазами служила объемным панорамным экраном. Оболочка у слуховых отверстий и ушных раковин выполняла функции акустических мембран, сопряженных с переговорным устройством и внешним уловителем звука. Мотыга теперь мог свободно нырять в расплавленный металл или жидкий гелий – поле скафандра защитило бы его. Единственное, от чего не в состоянии был спасти такой скафандр – это неистовый жар звездных корон.
Они с Сизым миновали шлюз и оказались в канале‑коридоре. Во временном гнезде Роя, том самом, которое обнаружили только вчера.
– Спорим, – неожиданно сказал Сизый, – что мы не найдем ни одного трупа, но тот чешуйчатый ящик окажется на месте?
Мотыга остановился и некоторое время тупо взирал на удаляющегося напарника. Никак он не мог угнаться за его мыслями.
– Слушай, Сизый, – честно признался Мотыга, пускаясь вдогонку. – Ни бельмеса я не понимаю. Зачем мы здесь, для чего мы здесь и так далее. А ты, по‑моему, догадываешься. Так может быть доверишь напарнику свои гениальные соображения? А то так и придется разжевывать мне смысл каждого шага, а я буду стоять дурак‑дураком, да передужье тереть.
– А зачем, по‑твоему, мы тащимся по этой исамаровой кишке? – не останавливаясь бросил через ключицу Сизый. – Я тебе все на месте показать хочу.
За первым же поворотом Мотыга убедился, что догадки Сизого если и верны, то не абсолютно все. Во всяком случае, догадка насчет трупов особей Роя оказалась ошибочной.
Они лежали аккуратными рядами вдоль стен: солдаты Роя, малые рабочие Роя, большие рабочие Роя, непонятно‑кто‑Роя… Их просто собрали со всех окрестных каналов, снесли в одно место. И оставили.
Сизый озадаченно уркнул. Потом пропел:
– Да… Хотел бы я и в остальном так же ошибиться…
Мотыга не нашелся что добавить.
Они прошли через камеру с мертвой маткой – эту громадину, конечно, с места сдвигать никто не стал. Да и не пролезла бы эта туша ни в один канал. Наверняка, она родилась и выросла здесь, в этой камере. Мотыга подумал, что у маток Роя на редкость незавидная участь. Всю жизнь провести в темном, похожем на тесное капище, каменном мешке. Никогда не видеть звезд. Никогда не видеть неба. Ни разу в жизни не ощутить дуновения ветерка на кислородной планете. Не сравнивать же с ветром хилый сквозняк, тянущий из черной дыры внутригнездового канала?
Невольно Мотыга передернул ключицами. Он уже жалел эту мертвую матку, этот высохший кусок плоти, некогда крохотную частичку Роя.
Рабочих и членистоногую мелочь невыясненного назначения из камеры удалили. Матка покоилась в гордом и одновременно жалком одиночестве.
Сизый не стал здесь задерживаться, и Мотыга этому обрадовался. Еще недавно он искренне желал осмотреть матку поближе, повнимательнее, но теперь это желание безвозвратно угасло. Вид мертвого существа стал ему неприятен.
– Пошли, пошли! – подгонял Сизый. – Не отставай, напарник…
Мотыгу не требовалось подгонять, он и так наступал на пятки Сизому.
Еще немного, и они достигли зала, где вчера «мозгами на ножках» был вскрыт белый кокон‑яйцо. Остатки оболочки и сейчас виднелись у стены – их кто‑то аккуратно собрал и уложил на гладкий каменный пол. Рядом с десятком похожих на клочья грязноватой ваты клубков. А посреди зала во всем своем чешуйчатом великолепии красовалась вчерашняя находка. Продолговатый ящик. Серо‑коричневого оттенка в лучах локтевых осветителей. Странно, накануне ящик показался Мотыге совершенно черным. Или нет?
Мотыга уже не помнил. Эта безмолвная глыба надолго приковала его взгляд, заставив забыть о недавнем нетерпении. И Сизый замер в молчании у выхода из канала, тоже забыв о том, что собирался многое рассказать напарнику.
Они стояли долго – Сизый, Мотыга и саркофаг. Оба горняка ни секунды не сомневались, независимо друг от друга нарекая этот ящик саркофагом. И оба заранее уверовали в то, что погребена там древняя и пугающая тайна.
Мотыге показалось, что миновала вечность. В полной тишине и неподвижности. Он хотел перевести взгляд на Сизого, но вдруг обнаружил, что не может этого сделать. Почувствовал, что готов вздрогнуть, но его будто залили сургучом, лишив способности двигаться. Захотел вскрикнуть, но воздухополость свело болезненным спазмом. Мотыга не мог, не мог отвести взгляд от саркофага, загипнотизированный чьим‑то злым разумом. Так и суждено ему тут торчать до скончания дней, до смерти от обезвоживания и голода… Как рабочим Роя. Вот они, оказывается, от чего сдохли…
Мотыгу обуял первобытный ужас. Казалось, стоит только напрячься, побороться, и ЭТО отпустит. Но тщетно – все попытки освобождения разбивались о чужую волю, словно морские волны о гранит. Чтобы таким манером разрушить скалу нужно время, сравнимое со сроком жизни морей и скал.
Его организм рефлекторно понизил температуру внешних слоев экзоскелета, и услужливый скафандр тут же усилил подогрев.
«Как быстро и как глупо…» – подумал Мотыга, ощущая себя на грани паники. Или даже сумасшествия.
В ту же секунду он понял, что не может вдохнуть – его лишили и этой способности.
– М‑да, – протянул Сизый задумчиво. – Занятная штука…
Мотыга чуть не упал – мышцы обмякли и отказались держать тело в вертикальном положении. Неловко подвернув ногу, он все же устоял, и с немым изумлением убедился, что снова свободен. Никто его не сковывал, никто не лишал способности двигаться и дышать.
– Исамарова жуть! – сдавленно выругался Мотыга. – Что это было, Сизый? Я чуть не свихнулся тут! Чуть не помер! Ты чувствовал что‑нибудь?
– Чувствовал, – холодно сообщил Сизый. – Будто меня сканируют. С ног до головы. Ты тоже?
– Да меня чуть живьем не сожрали! – заорал Мотыга. – Пойдем отсюда к исамаровой матери, а то я точно свихнусь!
– Не мельтеши, – Сизый упрямо опустил передужье. – Я тебя затем сюда и привел, чтобы ты сам во всем убедился. Я вчера тут постоял, перед этой штуковиной, еще когда она в кокон была упрятана… тоже чуть не обосрался. Это не просто глыба. Это сундук, но что там внутри спрятано? Только гадать остается. Ты спрашивал, что происходит? Нетрудно ответить. Военные пытаются понять, что это за сундук. Что он в себе таит. Врубаешься, напарник?
Мотыга мрачно глядел на Сизого.
– Вижу, ты тоже почувствовал ЭТО. Не бойся, когда понимаешь, что на тебя СМОТРЯТ, оно уже не так страшно. А по первому разу – да, жутковато.
– Погоди Сизый. Не так быстро. Какой смысл военным посылать нас? Хотят узнать, что там внутри – пусть вскрывают его сами. Мы‑то тут при чем?
Сизый смешно уркнул и постучал себя по макушке.
– Военные боятся, дурья ты башка! Вот и послали двух остолопов покантоваться рядом с этим сундучком. Поглядеть – что с ними произойдет?
– А что с ними может произойти? То есть, с нами?
– Что? Дохлых муравьишек в канале видел?
Мотыга осекся, хотя уже собрался было проорать очередной вопрос.
Сизый в упор смотрел на него. Мотыге сделалось на редкость неуютно, но Сизый оставался вполне спокойным даже при таких неприятных речах, и это немного успокоило Мотыгу.
– Вообще‑то военные могли послать своих шатов. Солдат. Мы ведь не солдаты, – неуверенно предположил Мотыга.
– Зато мы свидетели, напарник. Живые свидетели, которые видели это чешуйчатое диво. Мне сдается, что военные стремятся свести число осведомленных о нем шатов… и не шатов тоже к минимуму. Посылая нас, военные убивают одним когтем двух пайти: и свидетелей изолируют, и эксперимент ставят. Кстати, мне сдается еще и то, что наши военные играют во всей операции далеко не первую дудку. Иначе ко всей этой истории не проявляли бы столь пристальное внимание азанни.
Вот кто на самом деле ставит эксперимент: птички‑недомерки, наши бывшие хозяева. А военных Багуты они просто терпят, как вчерашних сателлитов и сегодняшних якобы‑союзников.
Мотыга ошарашенно выслушивал все это, и вдруг сообразил, что речи Сизого идут в эфир. Они ведь с Сизым облачены в скафандры.
«Умолкни, напарник! Нас могут подслушать!» – лихорадочно зажестикулировал Мотыга аварийным горняцким кодом.
– Да не слушает нас никто, – вздохнул Сизый. – Я сломал ретранслятор. В пределах модуля – там да, слушают. А тут – уши… гм… коротки, что ли? В общем, обломятся они.
Мотыга вяло дернул головой – когда приходилось поволноваться, всегда почему‑то начинался этот нелепый тик.
– Значит, нас послали чуть ли не на смерть? – с тоской спросил он.
– Значит, – как‑то на удивление беспечно и легко согласился Сизый. – Да только дураков нет помирать зазря. Мы еще побарахтаемся, напарник. Во увидишь.
Мотыга бледно улыбнулся – после разгромных откровений Сизого он был рад ухватиться за любую ниточку, пусть тонюсенькую, но дарящую проблеск надежды.
Надежда не умирает, что бы не болтали философы‑теоретики. Иначе во Вселенной не существовало бы понятие «борьба». Ибо – какой смысл бороться без надежды на что‑нибудь? На спасение, на богатство, на славу? Нужное подставить.
– Сизый… – выдавил из себя Мотыга. – Если ты знал все заранее, как ты мог согласиться? Как ты мог добровольно полезть в нору сугароза? А?
– Нас бы все равно убрали, Мотыга. Причем, очень быстро. Свидетели никому не нужны – ни азанни, ни военным. С этим сундуком связано что‑то очень значительное, если с ним так носятся. Единственный шанс отсрочить смерть – согласиться на предложение полетать на этом исамаровом астероиде. И единственный шанс побарахтаться, попытаться обмануть смерть. А что до норы сугароза… Так имея ружье можно и туда слазить. – Вот, гляди, – Сизый извлек из кармана скафандра плоский кругляш в прозрачном пластиковом кофре. – Вот мое ружье.
Мотыга послушно поглядел. В свете локтевых осветителей кругляш сиял и переливался всем оттенками спектра.
– Это что?
– Это носитель. Астрогационный диск. Дело в том, что я соврал утром в кабинете босса. На самом деле я умею водить звездолеты и умею пользоваться астрогационными программами. Я шесть циклов летал вторым пилотом на «Гайтити». Просто это не отражено в моем послужном файле. По ряду причин.
«Вот откуда у него этот странный загар, – запоздало догадался Мотыга. – От фона икс‑приводов и многих прыжков сквозь пространство…»
– Мы смоемся, напарник, – продолжал Сизый. – Смоемся вместе с этим куском камня и с этим недобрым ящиком. Соскочим где‑нибудь в подходящем месте, а с загадками Роя пусть птички разбираются сами, без нас.
– Никогда не думал, что астрогационные программы пишут на такие странные носители, – невпопад пробормотал Мотыга.
Он действительно никогда не встречал таких дисков – его скромный пилотский опыт познакомил только со стандартными кристаллозаписями.
– А это не наш носитель, – весело сообщил Сизый. – Такими люди пользуются.
– Люди? – удивился Мотыга. – А откуда у тебя человеческие программы?
Сизый даже присел, предвкушая произведенный эффект.
– Не поверишь, напарник. Не поверишь. Здесь нашел, в соседней камере. Вчера. Пока ты встречал «мозги на ножках» и военщину. На нашем астероиде две техногенные вещи: сундук и этот диск. Ну, не считая свеженького модуля, конечно.
– А привод? – запоздало забеспокоился Мотыга. – Как же привод? Комп модуля разве снабжен человеческим приводом?
– Нет, конечно, – продолжал веселиться напарник. – Но я видел на складе музыкальный центр. К нему прилагается привод, совместимый с форматом этого диска. А преобразователь сляпать и слинковаться – пара пустяков. Инструмента, правда, нет, это плохо, но хорошему пилоту и шило инструмент. Ладно, пошли назад. Жутковато тут, если честно… И мумии эти еще… Смотри, в модуле особо не болтай, пока не прыгнем пару раз и я трансляцию не отключу. Да и кодом не усердствуй, у них и видеоконтроль наверняка включен.
– Хорошо, Сизый, – преданно выпалил Мотыга. – Буду молчать, как рыба.
Всю обратную дорогу по давящим пустотой и тьмой каналам гнезда Мотыга пытался осознать происходящее. Еще утром он радовался и гордился тем, что начальство его ценит. Что унтер так хорошо отзывается о его работе и личных качествах. Теперь же он остро осознал себя разменной фигурой в жерновах чужих, взрослых игр. Его, преданного и верного работника корпорации без малейших колебаний послали на смерть, лишь бы получить некую отдаленную и сомнительную выгоду. Это обижало, что и говорить. Может быть, Сизый ошибается? Просто ошибается? Ну, допустим, трения него с корпорацией и с азанни. Допустим, недолюбливает он и тех, и других, пусть даже заслуженно – за какие‑то старые делишки. Вполне возможно что с ним обошлись круто и несправедливо. Но значит ли это, что корпорация обязательно пошлет их, ценных, как ни крути, работников на смерть при первом же удобном случае? И если их посылают на смерть – зачем было монтировать на астероиде довольно дорогой модуль‑«шестерку» и еще более дорогой икс‑привод? Расточительство какое‑то. Необъяснимое расточительство.
Впрочем, нет, объяснимое.
Мотыга вдруг резко сменил точку зрения, словно разом переметнулся на позицию собственного оппонента.
Вполне объяснимое. При условии, что корпорация и азанни надеются узнать или получить нечто несопоставимое по стоимости с каким‑то жалким жилым модулем и единичным икс‑приводом. Сам Мотыга не сумел представить информацию, которая ценилась бы так высоко, но возможность ее существования вполне допускал. Да и, если разобраться, кем являются для боссов корпорации и для шишек из военного ведомства простые шахтеры и солдаты? Разменной монетой, не более. Во время давних войн их жгли в сражениях и гноили на стратегических рудниках даже не сотнями – тысячами. Сотнями тысяч. Несколько рас‑сателлитов бесследно сгинули в горниле минувших войн. А ведь тоже, наверное, каждый бедняга‑смертник надеялся, что именно его пронесет, что смерть минует и удастся выкрутиться. Лелеял свою хилую надежду и ждал, сцепив челюсти… Или что там сцепив?
Только перед шлюзом Мотыга будто очнулся, будто сбросил с мыслей липкую паутину, которая незаметно опутала его мозг.
«Исамарова жуть! – похолодел он. – Да что ж творится‑то? Кто это моим сознанием вертит?»
Сизый всю дорогу молчал, и неизвестно – лезли ли ему в голову разные странные мысли, нет ли. Выглядел он бесстрастным.
Без проблем проникнув в пределы модуля, горняки освободились от скафандров, заглянули на склад за нужной техникой, и направились к центральному посту.
Едва бросив взгляд на голограммы астрогационной сшивки, Сизый сообщил:
– Эй, напарник, а ведь мы уже прыгнули. Мы теперь хрен знает на каком расстоянии от Багуты! За тысячу световых циклов, не меньше!
Мотыга, полжизни проработавший в космосе, попытался представить себе эту бездну, и не смог. То, что его напарник и бывший пилот говорит об этом как о чем‑то само собой разумеющемся и не особо значимом, потрясло его.
Тысяча световых циклов. Если сейчас отыскать на обзорниках искорку Багуты, если она вообще видна с такого расстояния – он увидит свет, который помнит его далеких предков.
Прикосновение к галактическим масштабам, обыденность невообразимых расстояний и длительных промежутков времени – разве это не странно? Как миллионы разумных существ до него, Мотыга впервые ощущал себя поднявшимся из мелкой суеты к самым звездам.
Стоит только протянуть руку – и вот они. Звезды. Далекие‑далекие – даже свет его родной Багуты мчится сюда сотни лет, сотни циклов. Свет, который мчится сквозь пустоту быстрее, чем можно себе представить. Что за прихоть природы? Что за странное состояние комочка живой слизи, именуемое разумом, позволившее нескольким расам Галактики дотянуться до звезд? До самых дальних звезд?
Мотыга подумал, что знать, и ощутить на себе – все таки очень разные вещи.
А Сизый, похоже, вообще ничего не заметил. Мысли его были поглощены совершенно другим.
– Ну что? – он хитро блеснул фасетками. – Послушаем музычку?
Водрузив кубик музыкального центра на пульт, Сизый полез в ящик справа от кресла.
– Вот, гляди, Мотыга. Это называется АК – аварийный комплект.
Он показал напарнику плоскую зеленую коробочку со сдвигающейся крышкой. Внутри, на бархатистой подкладке, обнаружился набор манипуляторов, щупов, молекулярный сшиватель, насадка‑микроскоп для глаз…
Те самые инструменты, которыми предусмотрительно не снабдили их литейщики модуля.
Но ведь бывают еще и аварийные комплекты – разумеется, бывают. Это даже новичок‑Мотыга знал. Если поискать под креслами и в остальных ящиках, на посту найдется и сухой паек, и запас воздуха, и резервные батареи…
– Вот, исамарова жуть! – в который раз за сегодня прошептал Мотыга. – Все‑таки опыт – великая вещь!
Неизвестно – как скоро Мотыга додумался бы искать инструменты при нужде в пределах центрального поста. Слишком уж он был подвержен стереотипам: инструментам надлежит быть на соответствующем складе. Точка.
Может быть, корпорация специально натаскивает своих работников до состояния исполнительных болванов?
Что же, Шат Унген по прозвищу Мотыга. Если это так, то ты сделал первый шаг в сторону от оболванивания. Первый. Самый трудный. Обернись, раз сумел сделать это, и полюбуйся кем ты был еще вчера. Смотри, смотри. Внимательно смотри.
«Почему? – подумал Мотыга с внезапной тоской. – Почему шаты взрослеют и умнеют вот так, стремительно и взрывоподобно, в считанные дни или даже часы, хотя до того циклами пребывают в блаженной и страшной бездумности? Да и не только шаты – наверняка, не только они.»
Даже осознание того, что взрослеет и умнеет далеко не каждый, не согрело Мотыгу.
Пока Сизый ковырялся в центральном посту, Мотыга сходил на камбуз и оживил кухонную автоматику. Приготовить стандартный ужин пустотников на две персоны сумел бы, наверное, и дрессированный сугароз. Только и дел, что кнопки нажимать да пакеты с концентратами предварительно вскрыть. Мотыга машинально проделывал все необходимые операции, а сам думал, думал, думал… Десятки мыслей вихрем проносились у него в голове. Кем бы он стал, если бы на жизненном пути не столкнулся с Шатом Уримой по прозвищу Сизый? Очередным исполнительным болваном корпорации «Минералы Багуты»? Очередным винтиком в гигантском равнодушном механизме, единственная цель которого – поддержание собственного функционирования? И ведь точно – пахал бы на благо корпорации, сверхурочно работал бы, благодарностям искренне радовался… Или все таки нет? Или все равно прозрел бы рано или поздно? Ведь не может же такого быть, чтобы людей, подобных Сизому, Мотыга больше никогда не встретил? Не может.
Они ужинали здесь же, на камбузе, потому что тащить подносы со снедью в кают‑кампанию просто поленились. Мотыга помнил о предостережении напарника не болтать лишнего и поэтому отмалчивался, а Сизый отрешенно перетирал ужин челюстями и, похоже, даже не чувствовал вкуса. Взгляд у него был блуждающий, казалось, каждая фасетка фокусируется в собственную точку. На руках Сизого Мотыга заметил пятна молекулярного закрепителя – значит, дело уже дошло до сшивки… Вполне возможно, что Сизый уже слинковал привод землян и центральный компьютер. Либо достаточно далеко продвинулся на пути к этому.
Гулкие удары по обшивке модуля застали их врасплох. Мотыга вздрогнул и уронил двузубую вилку – оглушительно звякнув, та упала на пластиковую столешницу. Сизый замер с куском парги во рту.
– Это еще что? – невнятно произнес он и поднялся.
Удары следовали один за другим, равномерные, как падение чудовищных капель.
– Это тыльный шлюз, – просипел Мотыга. – Снаружи…
«Рой? Или нечто из сундука‑саркофага? – мелькнуло в голове у Мотыги.
Он мучительно пытался вспомнить – есть ли излучатели в створе тыльного шлюза? И если есть – как ими управлять? Как хотя бы активировать? По идее они должны были работать в полном автономе. Но это по идее, а как там на практике – поди разберись!
– У нас есть оружие? – Мотыга с надеждой воззрился на Сизого. Ему казалось, что старший товарищ, летавший к тому же вторым пилотом, да не на чем‑нибудь, а на самом «Гайтити», должен знать верные рецепты выпутывания еще и не из таких передряг.
– Вообще‑то есть, – отозвался Сизый и принялся быстро жевать – видимо, ему надоело разговаривать с набитым ртом. – В центральном есть сейф с ручными лучевиками. Но обычно он заперт и опечатан, а нам код доступа сообщить не потрудились.
Мотыга не знал даже этого – стандартный набор сведений о «шестерках» информации об оружии попросту не содержал, а поинтересоваться подробнее Мотыге никогда не приходило в голову. Хотя… При нынешней‑то жизни… Это в пределах Багуты все относительно тихо и мирно, а в других системах? Где больше беспорядка и анархии? Где шастают пиратские звездолеты и шайки лихих и беспощадных корсаров современности учиняют молниеносные набеги на неокрепшие колонии, на одинокие и малочисленные рудники, на зазевавшиеся грузовозы… Даже на пассажирские лайнеры нападают!
Удары внезапно стихли. Мотыга уже инстинктивно сжался, уловив частоту, но вместо очередного гулкого «Баммм!!» он услышал только тихое чавканье Сизого. А мгновением позже донеслись новые звуки. На этот раз потише, но тоже размеренные. И теперь источник звука приближался.
«Помм! Помм! Помм!» – доносилось откуда‑то сверху. Словно кто‑то огромный и грузный вздумал прогуляться по кровле модуля.
Сверху? Но ведь модуль попросту вплавлен в скалу! Наверху кубоуны сплошной монолитной породы!
Мотыга втянул голову в ключицы и жалобно уставился на напарника.
– Чушь какая‑то! – пробормотал Сизый. – Погляди!
И он указал пальцем на стакан с соком, стоящий на столе. Очередной «шаг» гиганта на крыше как раз заставил вздрогнуть весь модуль. Мотыга отчетливо ощущал, как толкается в подошвы пол, как улавливает колебания экзоскелет… А поверхность жидкости в стакане оставалась совершенно неподвижной, хотя крохотные концентрические волны просто обязаны были гулять от пластиковых стен к центру и обратно.
– Это все нам просто кажется, Мотыга! – объявил Сизый с каким‑то жутко истовым убеждением, и едва он это произнес – посторонние звуки смолкли. Все до единого. Неведомый гигант, способный гулять в толще камня, словно в тумане, затаился. Или исчез. Стало тихо, аж в ушах зазвенело.
«Кажется? – недоуменно подумал Мотыга. – О чем он?»
Способность связно соображать временно покинула Шат Унгена.
Когда он более‑менее отошел от ступора, вызванного обилием новых событий и впечатлений, Сизый сидел за столом, вопросительно уставившись на пустой стакан из‑под сока. Недоеденный Мотыгой ужин уже остыл; вилка так и валялась на столешнице чуть в стороне от подноса.
– Сизый, – тихо сказал Мотыга. – Мне страшно.
Напарник отвлекся от созерцания пластикового цилиндрика.
– Что?
– Мне страшно, – повторил Мотыга. – Я не понимаю, что со мной происходит.
Сизый вместо ответа встал, спровадил свой поднос вместе со всем содержимым в утилизатор и мягко предложил:
– Пошли‑ка спать, напарник. День сегодня выдался какой‑то сумасшедший… Отдохнуть надо.
«Ладно, – подумал Мотыга. – Не хочешь обсуждать, не надо. Впрочем, он прав: отдохнуть действительно надо.»
Он тоже избавился от подноса и пошел вслед за Сизым к каютам.
Кают было шесть, естественно. Коротенький радиальный коридорчик ответвлялся от основного кольцевого, охватывающего центральный пост. По три створчатых двери на каждой стороне.
– Ты какую выберешь? – Сизый обернулся.
Мотыга ткнул в первую дверь справа. Инстинктивно он выбрал дальнюю от внешней границы модуля каюту.
– Тогда я эту…
Сизый выбрал дальнюю слева. Намеренно, или тоже инстинктивно – поди разберись.
Мотыга вздохнул, потерянно уркнул и протянул руку к управляющей дверьми панельке. Створки бесшумно разошлись, покорные его приказу.
– И вот еще что, – Сизый задержался на пороге своей каюты. – Я советую тебе заглянуть в аптечку, сглотнуть какой‑нибудь стимулятор и закусить снотворным. Попомнишь мои слова: завтра сегодняшние страсти увидятся тебе совершенно в ином свете.
Мотыга поскреб передужье (рука была словно ватная), неопределенно дернул головой и вошел в каюту. Створки тотчас затянулись за его спиной.
«Вообще‑то, в этом что‑то есть, – подумал он о словах Сизого. – Действительно, полночи проворочаюсь, не высплюсь, завтра буду как маринованный… Лучше принять снотворное. Хотя, с другой стороны – что мне завтра, в разведку, что ли? Работы у нас тут никакой нет. Хоть целый день спи.»
Он отыскал аптечку в шкафчике, порылся, заглотил капсулу «Нейрофета» и снотворное, настроил излучатель в изголовье гамака, сбросил комбинезон, башмаки, и забрался в спальный мешок.
По мере того, как Мотыга погружался в сон, свет в каюте пригасал.
Несмотря на пережитые треволнения, забылся Мотыга почти сразу.
Наверное, он не рассчитал дозу снотворного и взял не то слишком большую капсулу, не то слишком малую. Сначала ему показалось, что слишком малую, потому что посреди ночи Мотыга проснулся. Тотчас вспыхнул свет; хронометр показывал локальное время где‑то между полуночью и утром. Мотыгу мутило – снотворного было мало, чтобы заставить отключиться, но много для ясной головы. Предметы казались то размытыми, то преувеличенно резкими. Мотыга выбрался из гамака и, пошатываясь, встал посреди каюты. Потряс головой, отчего под черепом заворочалось что‑то вязкое и тяжелое. Никак не удавалось сообразить – что его подняло и что сейчас следует делать.
Потом его словно кто‑то подтолкнул; находясь все в том же непонятном полусне‑полуяви, Мотыга направился к выходу. В коридоре он на миг задержался напротив двери в каюту Сизого, возможно даже поразмыслил – а не разбудить ли его? Но будить не стал, а вместо этого, по‑прежнему пошатываясь, побрел к тыльному шлюзу.
О проделках вечернего гуляки по крыше модуля Мотыга словно забыл; во всяком случае о пережитом испуге Мотыга не вспоминал. Он отчего‑то твердо знал: нужно идти к шлюзу.
И шел.
Словно сомнамбула, он натянул скафандр и активировал поле. Вошел в шлюз и дождался пока насосы откачают воздух. Зажег локтевые осветители, и устремился в плотную тьму канала, что пронизывал каменное тело астероида.
Он шел, изредка спотыкаясь, и даже не пытался сбросить окутывающую сознание мглу. Часть сознания Мотыги, похоже, спала. Та часть, что умеет задумываться, задавать вопросы и находить ответы. Бодрствовала другая – привыкшая подчиняться и не рассуждать.
Мотыга миновал кладбище – место, куда военные снесли погибших из Роя – миновал камеру с громадной мумией матки, и вскоре достиг зала, где покоился саркофаг.
Ему показалось, что тут произошли какие‑то неуловимые перемены. Во‑первых, зал, вроде бы, стал гораздо просторнее; во‑вторых осветители на локтях давали почему‑то заметно меньше света, чем в прошлые посещения, и от этого Мотыга почувствовал себя еще более неуютно. Приходилось до рези в каждой фасетке напрягать глазные мышцы, но коварная полутьма от этого только плотнее сгущалась. Кроме того, остатки оболочки кокона куда‑то подевались – а, может, просто потерялись во мраке, что струился у раздавшихся стен.
Когда же Мотыга попытался взглянуть на саркофаг, он почувствовал, как костенеет экзоскелет от внезапного испуга.
Саркофага на месте не было. Не было массивного, и ранее казавшегося совершенно неподъемным и незыблемым «кирпича». Пропал; а на месте, где он раньше покоился, остались только смутные неровности.
Приглядевшись, Мотыга с замирающим дыханием убедился, что это вовсе не неровности.
Это десятки крохотных чешуйчатых копий саркофага, расставленных на полу зала в строгом геометрическом порядке! Таких же серо‑коричневых, с отчетливо прорисованными чешуйками, но махоньких – любой совершенно свободно уместился бы у Мотыги на ладони.
В следующий момент Мотыга окончательно проснулся. Он сообразил, что совершенно добровольно покинул модуль, и в одиночку забрался в самый эпицентр странностей. Понял он и то, что никакая сила не заставила бы его сделать это сознательно. И что он остался наедине с тьмой, и всеми, кто таится в мертвом гнезде Роя.
Но – странное дело – одновременно Мотыга ощущал себя и лежащим в гамаке. В каюте модуля. Сознание словно раздвоилось; Мотыга из зала судорожно боролся со страхом и растерянностью, Мотыга из гамака силился понять, что происходит. Мотыга из зала не имел возможности здраво рассуждать, Мотыга из гамака не мог пошевелиться, сколько не пытался.
А потом тьма стала быстро сгущаться. Осветители изо всех сил старались ее разогнать – но тщетно: тьма тугими чернильными клочьями обволакивала Мотыгу. И без того жиденький рассеянный свет тонул в иссиня‑черном потоке. Несколько мгновений – и Мотыга из зала остался в полной темноте. От паники его отделяла тонюсенькая, готовая в любой миг рухнуть преграда.
Ноги дрожали. Мотыга осторожно повернулся лицом к выходу из зала и башмаком нашарил перед собой пол. Аккуратно утвердил ступню, сделал шаг, потом еще один.
«Только бы не промахнуться… – подумал он. – Только бы не промахнуться… Проклятая темнота!»
Еще он подумал, что сейчас придется идти мимо мертвой матки, мимо остальных недвижимых и бесконечно чуждых тел, и едва не лишился остатков самообладания.
Мотыга из гамака с недоумением размышлял, почему погасли осветители. Точнее даже не погасли, а захлебнулись тьмой, не сумели ей противостоять. Иных слов, чтобы объяснить произошедшее он не смог подобрать.
Мотыга из зала тем временем преодолел те пару десятков шагов, что отделяли его от канала (в темноте на это ушло, кстати, вдвое больше шагов) и, вздрогнув, нащупал вытянутой рукой стену. Стену зала. Он промахнулся, не вышел точно к каналу.
Это его не слишком удивило – шаты часто сбиваются с направления, потому что длина шага с правой ноги и с левой у них неодинакова. Но на таком небольшом расстоянии не мог Мотыга и сильно ошибиться: максимум, на три‑четыре шага в ту или другую сторону. Нужно всего лишь пройти по стеночке, и отыскать канал. А в канале отклоняться просто некуда: он достаточно узок, тут же наткнешься на стену.
В следующий миг Мотыга подумал – а сколько каналов сходятся в зале с мертвой маткой? Только ли два – один из зала саркофага, один – спасительный – от жилого модуля? Или больше? В моменты, когда он проходил этот зал с Сизым, внимание Мотыги всецело приковывалось к матке, и по сторонам Мотыга просто не смотрел. Как выяснилось, зря.
Если там есть еще каналы и ему «посчастливится» свернуть не туда, через какой‑то час Мотыга безнадежно заблудится в лабиринте гнезда. Много ли шансов, что на помощь придет Сизый? Мотыга даже не представлял. Да и успеет ли Сизый на помощь? Что все таки таится в недрах астероида?
Мотыга даже не знал – велико ли гнездо Роя? Много ли в нем ходов и камер и залов?
Тем временем Мотыга сделал вдоль стены уже не меньше полутора десятков шагов, и спасительного канала так и не отыскал. Сплошная каменная стена, гладкая и неприступная.
Судорожно сглотнув, он повернулся, нащупал стену другой рукой и двинулся в обратном направлении.
Мотыга из гамака продолжал с удивлением взирать на происходящее.
Но и на этот раз Мотыга довольно долго шел вдоль стены, касаясь ее рукой, и стена оставалась сплошной. Пройдя шагов сорок, Мотыга растерянно остановился. Он не понимал, куда мог подеваться ход‑канал.
А потом он ощутил слабое сотрясение почвы, и еще далекий звук – знакомый до холода в кончиках пальцев.
«Баммм!»
«Баммм!»
«Баммм!»
Вчерашний гуляка сквозь камень снова вышел на прогулку.
На десятом шаге у Мотыги не осталось сомнений – звуки усиливаются, пол зала дрожит все сильнее, а значит, гуляка приближается.
Мотыга понял, что еще немного – и он с нечленораздельным воплем рванется в темноту. Не разбирая дороги. И без того издерганное сознание постепенно заволакивало чернотой – может быть, именно так настигает шатов безумие?
А гуляка все приближался.
Мотыга опустился на корточки, вжался спиной в твердую каменную стену, и оцепенел.
«Баммм!»
Чья‑то рука коснулась его плеча.
– Эй, напарник! Ты чего?
Мотыга едва не ослеп от яркого света, заливавшего каюту. Он сидел на корточках между гамаком и стеной, съежившись и обхватив голову руками. Рядом, перегнувшись через гамак, сгорбился Сизый.
Прикрывая глаза ладонью, Мотыга по стеночке встал. Он был совершенно опустошен и раздавлен.
– Пойдем‑ка, – Сизый заботливо выудил его из‑за гамака. – Одевайся.
Мотыга меланхолично облачился в комбинезон и башмаки. Казалось, он продолжает спать. Сизый встряхнул его слегка, и к огромному облегчению усмотрел во взгляде напарника нарождающуюся осмысленность.
– Давай, давай, шевели ножками… – с напускным весельем подгонял Сизый.
Он привел Мотыгу на камбуз, усадил за стол и вручил стакан сока.
– Выпей… полегчает.
Мотыга с опаской понюхал содержимое стакана – кажется, он заподозрил, будто Сизый подсунул ему спиртное. Но спирт в соке если и содержался, то в таких дозах, что ни один шат без специальных приборов не унюхает.
Мотыга в несколько глотков осушил стакан. И, похоже, оклемался еще больше – выглядел он теперь измятым и подавленным, но явно отходящим от оцепенения.
– А мне такая чушь снилась, рассказать – не поверишь! – по‑прежнему весело сообщил Сизый. Он чувствовал: надо болтать, молоть любую ерунду, лишь бы отвлечь Мотыгу, расшевелить его окончательно и бесповоротно. – Представляешь, приснилось, будто я ночью за каким‑то исамаром встал и поперся к сундуку. Ну, вот, пришел я, и что вижу? Вместо одного сундука‑саркофага – штук сто, да все такие ма‑ахонькие, не больше башмака. И тут у меня осветители сдохли…
Сизый еще в середине рассказа почуял неладное, но почему‑то не остановился вовремя. После этой фразы глаза у Мотыги снова остекленели, и он стал серым‑серым, и лицо посерело, и руки…
Стакан Мотыга ненароком раздавил. В ладони. Хрясь – и в крошку. Это макрополимерный пластик! Который выдерживал такие нагрузки, что думать было страшно.
А Мотыга его голыми руками изничтожил… У Сизого даже речь отняло от изумления.
– Что такое? – фальцетом пропел Сизый, приподнимаясь.
– Сизый, – просипел Мотыга. – Это был не сон…
Шат Урима схватывал все на лету; недаром у него за плечами имелся самый разнообразный опыт – и пустотника, и пилота.
– Не сон? Ты что, тоже ходил к саркофагу?
Мотыга согласно мотнул головой.
– Да… Я не знаю как это объяснить, но я как бы одновременно и находился там, в зале, и оставался в каюте. И видел все то же самое – сначала маленькие саркофажки и тьма, потом я не мог найти вход в канал, потом проснулся этот… Который топал вчера по кровле…
Сизый жестко глядел на напарника. Во взгляде его не читалось даже намека на испуг – только жадность дорвавшегося до фактов исследователя. Мотыгу это несколько приободрило.
– Что это было, Сизый? Иллюзии? Я ведь оставался в каюте, я знаю… Просто кто‑то морочит нам голову. Насылает…
– Может быть и так, – осторожно ответил Сизый. – Но не обязательно насылает. Ты насколько внушаем? Знаешь? Гипнопедию проходил перед тестами?
– Нет. Меня военные отбирали…
– Ах, военные, – протянул Сизый совсем другим тоном – многозначительно так. Мотыга не понял – нравится Сизому этот факт или же, наоборот, не нравится. Скорее, второе.
– Ладно, – пробурчал Сизый. – Ладно. Где твоя аптечка? В каюте? Пошли‑ка, напарник, проделаем кое‑что…
Он чуть ли не силой выдернул Мотыгу из‑за стола. Властно придерживая за локоть, увлек прочь из камбуза, в жилую часть. Что‑то он явно задумал. Вот только что?
В каюте Сизый сразу сунулся в шкафчик с аптечкой, и некоторое время перетряхивал содержимое.
– Ага, – сказал он с каким‑то туманным удовлетворением. – «Нейрофет». Ты знаешь, что это?
– Нет, – угрюмо отозвался Мотыга.
– Это наркотик. Галюциноген. В принципе, он действует на шатов как успокоительное, но только в строго рассчитанной дозе. Ты, небось, сожрал целую капсулу.
– Две, – мрачно поправил Мотыга.
– Две, – повторил Сизый задумчиво. – Нет, все равно мало – ты ж здоровый шат, не задохлик какой. Хотя, обострить восприимчивость это все равно должно будь‑здоров как… Ладно.
Он еще покопался в аптечке и выудил из специального кармашка маленький датчик на присоске.
– Гляди. Это синфазный контроллер, что‑то вроде врача‑автомата. Сейчас мы его подстроим под твою мнемонику…
Он с размаху прилепил датчик Мотыге к виску.
– Так… Что чувствуешь?
– Током бьется, – цепенея пожаловался Мотыга. – Сильно.
Сизый кивнул, и запустил во внутренности приборчика тонюсенький щуп.
– А так?
– А так – не бьется, – Мотыга с облегчением расцепил челюсти. Если честно, то приборчик его встряхнул и отрезвил – это словно наиболее точно отражало перемену, произошедшую с Мотыгой с момента пробуждения. Ему словно мозги промыли.
– Ладненько. Эта штуковина фиксирует твой эмоциональный фон. Если ты испытываешь слишком… э‑э‑э… сильные чувства – испуг, паника, что‑нибудь в этом роде, она будет лупить тебя током. Ты уж извини, но это помогает. Честное слово.
– Да я уже и сам чувствую, что помогает, – сказал Мотыга с воодушевлением. – Но что, исамарова жуть, все‑таки на меня… на нас нашло?
Сизый ненадолго замолчал. Мотыга внимательно наблюдал за глазами своего напарника, и понял, что тот знает ответ, а думает только над тем, как его попонятнее сформулировать.
– Я думаю, – подал наконец голос Сизый, – что это дыхание саркофага. Его эманация. Точнее не скажу, извини.
Он встал и пошел к выходу; Мотыгу Сизый за собой не позвал. Створки он оставил открытыми, и в каюте Мотыги, и в своей, куда он направился. У себя Сизый тоже взялся за аптечку и прилепил к виску такой же датчик.
«Хм… – подумал Мотыга обеспокоенно. – Боится…»
А ему показалось, что Сизому любые страхи нипочем. И в это хотелось верить с такой невероятной силой, что логика пасовала – Мотыга, как ребенок, надеялся на знания и опыт более старшего товарища. На то, что в трудный момент Сизый и защитит, и вразумит.
Осознавать, что Сизый тоже опасается странностей, было очень неприятно.
– Ну, вот, – Сизый вернулся в каюту Мотыги, ухмыляясь на ходу. – Теперь нам гарантирована здоровая бессонница…
Он взглянул на напарника, и ухмылка медленно сползла с его лица.
– Ты что, Мотыга? Тебе плохо?
А Мотыга, замерев и уставившись в пустоту, прошептал:
– Сизый… Я слышу голоса…
Несколько мгновений в каюте царила тишина, которая для Мотыги была совсем не тишиной. Сизый мучительно старался избрать верную линию поведения. Он видел, что напарник не в себе, и что здраво рассуждать и поступать сейчас Мотыга вряд ли в состоянии. Но Сизый не привык и бросать товарищей в пустоте – закон обжитого космоса, который никто никогда не вводил и никто никогда не отменял. Если бы не люди и не их извращенные нравы, во всей галактике соблюдался бы этот закон – даже по отношению к незнакомым разумным. Кроме, разумеется, врагов.
Впрочем, как бы там ни было, напарника, с которым бок о бок ходил в разведку несколько циклов, Сизый вот так просто отталкивать не собирался. Даже видя как тот постепенно сходит с ума.
– Голоса? – переспросил Сизый, стараясь, чтобы голос звучал буднично. – И что они говорят?
Мотыга напрягся, словно бы вслушиваясь.
– Не понимаю… Кажется, это какой‑то чужой язык.
И вдруг Мотыга утратил отрешенный вид, встрепенулся и, вроде бы, стал прежним Мотыгой – еще толком не обтертым пустотником, но уже и не новичком. Разведчиком, на которого всегда можно положиться и который тоже не бросит товарища в пустоте. Переход был настолько неожиданным и разительным, что Сизый даже слегка растерялся.
– Сизый… Так ты подключил земной привод к астрогатору? Куда мы прыгаем? И где мы сейчас?
О том, что в пределах модуля не следовало открыто высказывать такие вещи Мотыга, вероятно позабыл. Впрочем, Сизый уже практически не боялся – ранним утром он переключил управление прыжками на астрогационную систему человеческого диска. С момента переключения астероид успел прыгнуть по меньшей мере трижды, и настичь их теперь стало делом не то чтобы невыполнимым, но достаточно проблематичным. Поэтому Сизый даже не слишком расстроился – ну, слышат их на Багуте или боевых кораблях азанни. Ну и что? Пока преследователи доберутся до места, где в данный момент находится астероид, Сизый много раз успеет отдать команду на очередной прыжок, и пару раз успеет прыгнуть. Дело в другом. Совсем в другом – с астероида пора уносить ноги. Как только азанни и военные Багуты поймут, что Сизый с Мотыгой не пожелали играть роли марионеток в чьих‑то рискованных играх, они попытаются непокорных шатов убрать, и чем быстрее, тем лучше, потому что в подобных играх свидетели всегда были и остаются наиболее опасным звеном на пути к успеху.
– Где мы сейчас? – выдохнул Сизый. – В космосе, напарник. Погоди. Еще пара прыжков – и будем сматываться… Я уже даже придумал куда.
Мотыгу этот ответ вполне удовлетворил, да и об обещании не болтать он, похоже, вспомнил. Во всяком случае, следующие полдня, пока Сизый готовился к осуществлению своего плана, Мотыга к нему не приставал с ненужными расспросами, а мелкие поручения выполнял безукоризненно точно и очень быстро.
«Ему просто нужен старший, – думал Сизый. – Который будет его подталкивать и наставлять. Тогда Мотыга и бояться перестает, и странностей не замечает.»
Через две пульсации Сизый засел за пилотский пульт и самым тщательным образом сориентировался. Если он сейчас ошибется – это будет означать смерть и для него самого, и для Мотыги. Поэтому Сизый не спешил.
Когда он решил, что все его устраивает, Сизый просмотрел расчеты еще одной пульсации, внес некоторые коррективы и отдал команду на задержку перед исполнением.
Он вовсе не хотел, чтобы стартующий астероид истер и изломал их с Мотыгой вместе с окружающим пространством.
А потом встал и бегло осмотрел центральный пост.
«Недолго мы тут хозяйничали», – подумал он.
И решительно направился к шлюзу.
Фронтальному.
Мотыга исправно сидел на кучке подготовленных припасов и оборудования. При виде Сизого он вскочил – видимо, Мотыге не терпелось убраться подальше от странной вещи, упрятанной под поверхностью астероида.
Сизому тоже не терпелось.
– Итак! – пропел Сизый с нескрываемым воодушевлением. – Облачаемся, напарник!
Он вскрыл пакет с новым скафандром. Не регулярным силовым жилетом пустотника, а аварийным скафандром с максимальным автономным ресурсом. С двадцатикратной батареей и новейшим рекомбинатором. С «космическим сортиром», который пустотники Багуты называли на людской манер «памперсом». С тяжелыми башмаками сингулярных движителей высшего класса.
Облачались они долго и тщательно, потому что любая ошибка сейчас неизбежно будет стоить жизни там, в пустоте.
Потом они долго перетаскивали на поверхность ребристый шар антиграва, прилаживали к нему кольцевые поручни и несколько больших пакетов с запасными кассетами жизнеобеспечения. Потом монтировали к антиграву еще четыре дополнительных энергоблока. И в конце концов принайтовались к антиграву сами и намертво прикрепили пакеты с припасами.
Сизый решил не рисковать и брал в сольный прыжок тройной ресурс.
Мотыга молчал и ни о чем не спрашивал – делал все то же, что и Сизый, лишь изредка бросая на напарника преданные взгляды. Скорее всего, он все понял и сам. А раз не спрашивает – значит доверяет. Единственное, чего боялся Сизый – это неопытности Мотыги. Вряд ли молодой шат‑разведчик прошел через настоящие сольные прыжки. А тренировки всегда остаются всего лишь тренировками…
В последний раз оглянувшись на шлюз жилого модуля, Сизый скомандовал:
– Предстартовый тест!
Почему‑то он решил быть сухим и официальным, и отдавать все команды именно так, как предписывал устав, без всяких гражданских вольностей. Хотя Сизый давно уже перестал быть пилотом…
– Энергетика!
– Норма, – ровным голосом отозвался Мотыга.
На контрольной панели светился зеленый шарик. Сизый на панель только косился, он и так видел, что светятся только зеленые.
– Биоприставки!
– Норма.
– Связь!
– Норма.
– Сопряжение!
– Норма.
– Дублирование!
– Норма.
– Контроль!
– Норма.
– Дублирование контроля!
– Норма.
– Готовность!
– Норма.
Тесты антиграва Сизый уже прогнал.
Вросший в породу жилой модуль вдруг показался родным и желанным, но едва Сизый вспомнил, что там, в лабиринте каналов Роя скрывается саркофаг, иллюзия развеялась без следа.
С прошлым нужно расставаться раз и навсегда, без сожалений и лишней сентиментальности. Позади еще один этап, позади жизнь горняка‑разведчика, достаточно беззаботная, хоть и тупая. Только и всего.
– Старт! – скомандовал Сизый и взялся за поручень антиграва. Откинул ограничитель и нажал на розовый квадратик пускателя.
Пришла невесомость. Точно диковинная гирлянда антиграв, два шата и целая гроздь шевелящихся пакетов стали медленно подниматься из расщелины. К черному, в искрах, звезд небу.
«Бедный парень… – сочувственно подумал Сизый. – Первое же соло и такое длинное… Ну, да ладно. Авось выдержит. На астероиде он точно свихнулся бы в несколько дней.»
Поверхность их недавнего прибежища равномерно проваливалась вниз. Мотыга косился, и только. Все‑таки хорошо, что он уже успел понюхать пустоты – а если бы довелось пускаться в подобную авантюру на пару с полным желторотиком? Милосерднее было бы просто пристрелить его. Или заранее испортить скафандр.
Они взмывали выше и выше, и вскоре покинутый астероид стал обретать отчетливую объемность. Перестал быть необъятной плоскостью в условном низу.
– Ускоряемся, – скомандовал Сизый.
Мотыга тотчас вставил ноги с специальные зажимы, закрепился и сухо доложил:
– Готов. Синхронизация включена, тест норма.
Сизый проделал все то же; результат теста он уже получил.
– Пуск.
Движители в ботинках начали свою методичную работу, по разгону «гирлянды». С каждым мгновением астероид становился дальше, а звезды – ближе, но бывалый пустотник Шат Урима по прозвищу Сизый прекрасно знал, что заметить второе ему не дано, а что до первого… Астероид сначала превратится в еще одну тусклую звездочку под ногами, а потом и вовсе пропадет из виду. И они с напарником останутся в пустоте, самым трудным будет убедить себя, что они не застыли посреди громадного ничто, а беспрерывно приближаются к намеченной цели. Останется выдержать эту пытку пространством, сцепив челюсти пройти через нее и не промахнуться мимо заветной крупинки на ладонях Вселенной.
– Ты уже все, понял, напарник? – обратился Сизый к Мотыге.
– Да, Сизый. Я только не знаю куда мы направляемся и насколько долгое нам предстоит соло.
«Молодец, – подумал Сизый одобрительно. – Держится. Все‑таки, главный враг наш – это безделье. Стоило Мотыгу озадачить, и он моментально справился со своими страхами.»
– Направляемся мы к системе Джайдарры. Знаешь? Она входит в Пояс Ванадия. Забытый создателем периферийный рудник… То, что нам и нужно. А насколько долго… Долго, напарник. На озерах Багуты‑3 как раз успеет начаться и увять лето, да и осени добрая половина пройдет.
Мотыга внимательно выслушал, немного помолчал, и все же спросил:
– Сизый… А ты уже совершал такие долгие соло?
– Такие – нет, – честно ответил Сизый. – Но в соло я ходил восемь раз, и три из них были очень долгими. Самое долгое – сорок семь стандартный суток.
Мотыга тихо уркнул и на некоторое время затих.
О том, что астероиду с временным гнездом Роя, саркофагом, икс‑приводом и жилым модулем шатов предстоит финишировать через некоторое время в глухом углу земного сектора, в необитаемой системе Мориты Грифона, Сизый сознательно умолчал. И о том, что имел насчет него некоторые планы – пока еще туманные и неоформившиеся. Он вообще рассказал Мотыге далеко не все, что знал. Решил для начала поглядеть как напарник выдержит испытание такой нетривиальной акцией, как соло.
Астероид они потеряли из виду спустя несколько часов. Несколько позже их нагнала остаточная волна нелинейности от сработавшего икс‑привода. Через четверо суток они впервые сменили кассеты жизнеобеспечения. Сингулярники к этому моменту давно уже были выключены и солирующие шаты парили на поводках рядом с ребристой поверхностью антиграва. Антиграв тоже давно не работал – в пределах досягаемости отсутствовали достаточные очаги масс. Ему просто не от чего было отталкиваться и не к чему притягиваться. Несколько раз в сутки Сизый производил расчеты, и пока необходимости корректировать курс не возникало.
Мотыга, вроде бы, первое время испытывал облегчение, но потом кажущаяся неподвижность и полное отсутствие событий начали на него давить. И чем дальше, тем сильнее.

Четыреста сорок шесть земных суток; двести девяносто суток Багуты‑3 или пятьсот одиннадцать суток Багуты‑2 спустя удаляющуюся от Джайдарры гирлянду запеленговал порожний рудовоз с Ван Трейи, направляющийся на рудник. Вмешиваться пилоты рудовоза не стали, но сообщили в поисково‑спасательную службу. Спасатели‑люди прибыли довольно быстро по местным меркам.
В составе гирлянды они обнаружили два трупа – одного шат‑тсура и мертвую особь Роя – а также одного живого шат‑тсура. Выживший пребывал в глубочайшем нервном ступоре и на внешние раздражители не реагировал. Мертвый шат был облачен в аварийный скафандр с полностью выработанным ресурсом; неиспользованные модули жизнеобеспечения в гирлянде еще имелись, хоть их и оставалось очень мало. Медэкспертиза показала, что шат умер от внезапной и неизвестно чем вызванной остановки нескольких жизненно важных органов. Особь Роя вообще оказалась мумией, мертвой уже несколько десятков лет. Никаких документов, носителей или записей обнаружено не было, за исключением древней механической звукозаписи на виниле – классической музыки докосмической эпохи; поскольку спасатели были людьми, они даже сумели прочесть надпись на плоском квадратном конверте: «Dave Brubeck in Moscow». Как показали последующие исследования, звукозапись была обычной звукозаписью и не содержала никаких кодированных сообщений.
Выживший шат был помещен в реабилитационный центр на Ван Трейе, где покончил жизнь самоубийством на вторые сутки реабилитации. За все время он пропел на языке шатов‑Унге всего два слова: «Мотыга» и «Саркофаг». Что это означало выяснить не удалось. Запрос на Тсурру относительно личностей погибшего и самоубийцы дал результаты лишь спустя несколько земных месяцев, и пришел не с метрополии шат‑тсуров, а из системы Багуты. Прилетевшие военные, похоже, опознали покойных соотечественников, но делиться информацией с властями Ван Трейи не сочли нужным, а власти не особенно и настаивали. Тела шат‑тсуров представители Багуты вывезли, остатки гирлянды и труп особи Роя – выкупили и тоже вывезли. Антикварную звукозапись несколько раньше присвоил директор столичного исторического музея. Дело о заблудившихся солистах было закрыто и навсегда свалено в местный архив.

Тайм‑аут: Анхел Мария зе Роберто, Homo, Морита Грифона.
За год и два земных месяца до обнаружения солистов‑неудачников у Ван Трейи.

Бот вывалился из пульсации в двух десятках световых минут от Мориты Грифона. Злое белое солнце вылизывало пустоту неистовым излучением; оно жарило так, что на поверхности ближайшей к нему планеты, расстояние до которой приблизительно равнялось расстоянию от Солнца до Юпитера, на дневной стороне было жарче чем на Меркурии в полдень. Казалось, в этой ослепительно яркой точке сосредоточилась большая часть энергии всей Галактики!
Едва Анхел вошел в рубку, внешние экраны тотчас заволокло призрачной дымкой светофильтра.
Все. Он на месте. Осталось вычислить и отыскать этот злополучный астероид. Как и бот Анхела, астероид финишировал вне плоскости эклиптики – еще бы, при таком‑то мощном приводе!
Пару месяцев назад служба рубежного наблюдения периферийной земной колонии Ботафого зафиксировала финиш крупного небесного тела в соседней звездной системе, в двух с половиной световых годах. Судя по остаточной волне, был использован гигантский икс‑привод, который монтируется лишь несколькими расами в Галактике. Причем монтируется либо на небесные тела, либо на суперкрейсеры.
Правители Ботафого на всякий случай разорились и запросили по мгновенной связи Землю – и выяснили, что ни одна из армад союзников по официальным сводкам не планировала транзит через сопредельные с Ботафого области пространства. Наблюдатели пожали плечами и принялись ждать.
Между тем, финишировавшее тело покидать соседнюю систему явно не собиралось. Задействовав аварийные автоматические маяки, с Ботафого приблизительно вычислили даже точное место финиша – несколько «выше» плоскости эклиптики Мориты Грифона, как раз над сплошным астероидным кольцом. И это был не суперкрейсер.
На Ботафого перевели дух – никто их крохотную колонию атаковать, вроде бы, не собирался.
Переведя дух, решили присмотреться с нежданному гостю внимательнее, тем более, что ни малейшей активности вокруг него не наблюдалось. Гость оказался астероидом, некогда имевшим близкую к овоидной форму, но в силу каких‑то причин утративший ее – ныне у овоида практически напрочь отсутствовал острый «конец», словно его откололи гигантским молотком. Астероид при финише обрел скорость, приблизительно совпадающую со скоростью частиц астероидного кольца Мориты Грифона, при легком дрейфе в направлении к плоскости эклиптики.
На Ботафого почесали в затылке. И подождали еще немного. Но на нежданного гостя никто не спешил предъявлять права, а активности поблизости по‑прежнему не наблюдалось.
Тогда на Ботафого стали рассуждать. Зачем мог появиться этот астероид в системе Мориты Грифона? Ну, допустим, у одной из богатых и сильных рас возникло желание исследовать систему‑соседку на наличие… ну, скажем, полезных ископаемых. Но для этого вовсе не нужно посылать астероид, оборудованный гигантским икс‑приводом, достаточно обычного исследовательского корабля. Автоматического разведчика, несущего в брюхе несколько сотен жучков‑роботов. Который сблизится с планетами, спутниками планет или крупными астероидами, высадит десант, соберет данные, и уберется восвояси. В зависимости от результатов можно будет посылать горняков к исследованным территориям или не посылать.
Могли пожаловать и военные – ради каких‑нибудь своих таинственных целей. Но военные высших рас обыкновенно чтят интересы друг друга, а Ботафого – колония людей. Пусть и самой молодой, но уже, наверное, самой влиятельной расы Галактики из высших. Вряд ли союзники посмели бы бряцать оружием в каких‑то двух с половиной световых годах от человеческого фронтира. Да и не бряцает никто – залетный астероид тих и спокоен, прям, образцовое небесное тело.
В общем, на Ботафого так ни до чего и не додумались. В соседней системе объявился бесхозный икс‑привод – и никто на него не претендовал! Почти месяц натуральное сокровище сиротливо торчит в их богом забытом углу, и никого это не беспокоит! А между тем, такое колоссальное и дорогое сооружение всегда является самым эпицентром многих событий, вокруг него всегда трется масса народу… В общем, это заметная штука – гигантский икс‑привод в действии.
Ботафого располагала единственным средним приводом – на крейсере «Пуэрто Бранко» – четырьмя малыми и несколькими сотнями сверхмалых. Понятно, что на астероид в соседней звездной системе правители Ботафого косились, как кот на сметану, и строили планы один головокружительнее другого.
К исходу второго земного месяца – а на Ботафого по традиции пользовались принятым в метрополии календарем, несмотря на то, что он довольно сильно разнился с местным и к тому же Ботафого‑планета не имела естественного спутника вовсе – решили действовать. Правда, очень осторожно и с оглядкой, потому что такой лакомый кус, как гигантский икс‑привод, редко валяется под ногами просто так.
И послали к Морите Грифона разведбот планетарных вооруженных сил с лейтенантом Анхелом Марией зе Роберто на борту. Лейтенант получил задание покрутиться в непосредственной близости с астероидом, и если действительно не обнаружит рядом с ним никого, высадиться на поверхность и обследовать все следы техногенного присутствия. «Пуэрто Бранко» и два эсминца зависли в почтительном отдалении, а бот, полсуток просчитывавший прыжок на три световых месяца, рванулся к одиноко дрейфовавшему гостю неведомо откуда.
Некоторое время лейтенант зе Роберто провел рядом с вычислителем и масс‑детектором. Вскоре, гость был нащупан чувствительной аппаратурой бота, курс к точке финиша проложен со скрупулезностью занудного автомата, сингулярники включены. А еще чуть погодя (через двое, приблизительно, земных суток) гость стал виден на экранах.
Даже сквозь светофильтры Анхел рассмотрел поверхность заблудшего астероида. Рябая, начисто лишенная атмосферы, туша. Именно на таких чужим стоило проводить свои странные эксперименты…
Планета Ботафого была дальней и отсталой колонией. Технологически она отставала от Земли и ведущих миров земного сектора лет на двадцать‑двадцать пять. И естественно, правители Ботафого с этим обстоятельством изо всех сил боролись; правда, без должного, увы, результата.
Выйдя на оперативную дальность и уравняв скорость бота со скоростью астероида, лейтенант зе Роберто занялся перекрестным сканированием. Практически сразу он локализовал техногенную зону – недалеко от «ампутированного» острого конца экс‑овоида. Не нужны были навыки эксперта по чужим – Анхел узнал типовые фермы и купол икс‑привода, упрятанные в полость под поверхностью астероида, а также вплавленный в породу жилой модуль. Персонал модуля зе Роберто оценил в четыре‑десять человек, свайгов либо цо; если база принадлежит азанни – то несколько больше, до шестнадцати индивидов. По некоторым конструктивным моментам из хозяев найденных сооружений смело можно было исключать Рой и а'йешей. У вторых жилые модули выглядят сильно иначе, а первые вообще не строят модулей. Ни жилых, ни каких‑бы то ни было еще. На остальные расы Галактики Анхел Мария зе Роберто не особо грешил – гигантский икс‑привод по карману только гигантам.
Тем временем поступили данные биосканирования – Анхел с живейшим интересом отметил небольшое скопление неживой органики на некоторой глубине под поверхностью, чуть поодаль – еще пяток точечных скоплений, и особняком – яркий сигнал живого биологического объекта, правда – с неустановленным циклом и рядом странностей, внятно прокомментировать которые у Анхела не хватило квалификации.
Больше органики приборы на астероиде не обнаружили.
Лейтенант Анхел Мария зе Роберто обо всем подробно доложил на «Пуэрто Бранко» и принялся ждать ответа – по световой связи ответу полагалось придти не позже чем через сутки. Ну, а сколько времени затратит на принятие решения уполномоченный правителями адмирал с «Пуэрто Бранко» – не ведали даже звезды.
Впрочем, уполномоченный адмирал оказался человеком решительным, и не побоялся взять на себя ответственность за осаду. Он сразу отдал приказ лейтенанту зе Роберто садиться в непосредственной близости от привода и разведать полости под поверхностью астероида, а наспех сколоченной исследовательской группе приготовиться к работе в условиях отсутствия атмосферы и ослабленной силы тяжести.
Лейтенант зе Роберто, естественно, и не подумал мешкать, а сразу повел бот на посадку. «Пуэрто Бранко» и оба эсминца также включили сингулярные движители и взяли курс на залетного гостя.
Космос в районе Мориты Грифона по‑прежнему оставался пустым – ничье постороннее присутствие пустоту не нарушало – если не считать, конечно, чужой астероид да маленькую эскадру с Ботафого.
Анхел сел неподалеку от места, где одна из подземных камер выходила почти к самой поверхности. По данным сканирования эта камера была пуста, и от камеры с неживой органикой ее отделяло около трех километров; но это по прямой, если же следовать ветвящимся ходом (а Анхелу поневоле придется воспользоваться ходом), путь удлинялся почти на километр.
От чужого жилого модуля место посадки отстояло на шесть с небольшим километров.
Анхел в свое время здорово поднаторел в планетарной разведке, поэтому его и послали в это задание. Он привычно подготовил снаряжение, облачился в скафандр‑жилет, вооружился, навесил импульсный фонарь, но надел и очки‑радиолот тоже, и вышел наружу. Прыгая, словно кенгуру, он в очередной раз сверился с данными сканирования, заложил взрывчатку и отпрыгал на безопасное расстояние. Беззвучный взрыв расшвырял породу чуть ли не на полкилометра – медленное и величавое падение камешков растянулось на несколько минут.
Одного взрыва не хватило, и пришлось закладывать еще один заряд, чтоб обнажить подземную полость. Зато после второго взрыва даже подчищать ничего не пришлось: свод камеры рухнул аккуратной конической горкой, и при малом тяготении спуститься в полузаваленную бывшую пещеру не составило никакого труда. Там было заметно темнее, чем на поверхности – даже на таком расстоянии Морита Грифона давала достаточно света, чтобы не испытывать неудобств.
Анхел спустился и обошел камеру по периметру – от нее ответвлялись три коридора; один шел в интересующем направлении – к полости с органикой и жилому модулю невдалеке. Оставив радиомаячок, Анхел включил очки и без колебаний направился в темноту хода.
Первые подозрения зародились у него почти сразу. Пол, стены и свод хода были слишком гладкими, чтобы счесть их естественными, и слишком грубыми, чтобы решить, будто они обработаны механическими орудиями. Анхел знал единственную расу Галактики, которая могла проложить подобный ход в толще нетронутой породы.
Рой. Сообщество выборочно разумных супернасекомых. Они почти не пользуются механическими приспособлениями – они просто выращивают специализированные особи, которые в состоянии выполнять самые разные, порой сложнейшие работы. Анхел не был специалистом по Рою, но как и любой военный проходил общую подготовку.
Последние сомнения рассеялись у него в ближайшей камере – скопление неживой органики оказалось ни чем иным, как мумией матки Роя – огромное, метров семи в высоту, четырех в ширину и метров двадцати в длину тело заняло почти все свободное пространство, оставив только узкие проходы вдоль стен камеры. Определить как давно погибло это существо, Анхел не мог – не позволяла легкая полевая аппаратура. Задерживаться он не стал, поставил маячок и направился дальше. От этой камеры ответвлялось также три хода. Из одного лейтенант пришел, один вел явно к жилому модулю, а третий – в сторону камеры, где по данным сканирования находился единственный живой объект.
Анхел Мария зе Роберто направился к живому объекту.
Прошагав пару километров по пустым, словно подметенным коридорам и столь же пустым камерам, он достиг цели. Впереди просматривалось тусклое в визоре радиолота пятно – вход в очередную камеру. Более плотная, и поэтому на вид более темная порода обрывалась овальным проемом в пустоту подземной полости. Анхел подстроил очки, снял с предохранителя винтовку и осторожно приблизился ко входу в полость.
Вопреки ожиданиям в камере не обнаружилось ничего существенного – Анхелу почему‑то показалось, что здесь обосновался не то потерпевший бедствие астронавт, либо исследователь‑одиночка из чужих. Причем если исследователь – то вряд ли представитель Роя или а'йеш. Представители Роя никогда не действуют в одиночку – в них слишком много от общественных насекомых. Да и специализация каждой особи позволяет сообществу выживать только достаточно большими группами – так уж устроен Рой, и он от этого не слишком страдает, ибо есть свои выигрышные стороны и у такого подхода к жизни. Уверенность, что в камере он не встретит никого из технократов или контрабандистов расы а'йеш, зиждилась на личном опыте лейтенанта Анхела Марии зе Роберто.
Чутье лейтенанта не подвело – в камере он действительно не увидел ни особь Роя, ни а'йеша в любой из фаз активности. Лейтенант увидел просто продолговатый массивный ящик, который по мгновенной и исчерпывающей ассоциации сразу захотелось звать саркофагом. И хоть саркофаг не был сделан из прозрачного хрусталита по традиции селентинских «проснувшихся» и не был подвешен на мономолекулярных косах по обычаю Спящих ратэо, Анхелу почему‑то представилось, что внутри, оцепеневший и дремлющий, прячется КТО‑ТО. Какой‑нибудь сумасшедший отшельник‑толстосум. Решивший пожить в более другую эпоху и погрузивший себя в анабиоз на неопределенный срок.
Такой вариант Ботафого в общем‑то устраивал. Если у «спящего красавца» не предусмотрена какая‑нибудь оборонная пакость, саркофаг можно мирно переместить на любой из местных астероидов и даже выставить рядом с ним наблюдение, а привод смело угонять и использовать в собственных нуждах. Если отшельник – фигура в Галактике значимая, когда он проснется привод можно и вернуть. А можно саркофаг и сжечь – в ближайшей топке и прямо сейчас. Мертвые не доставляют проблем – расхожая в Галактике человеческая присказка.
Правда, лейтенант Анхел Мария зе Роберто понимал, что эта присказка, как и любая истина, не является абсолютной: бывает, проблем не оберешься именно из‑за мертвых.
Поэтому он не обольщался насчет шансов Ботафого и не спешил делать выводы.
Он внимательно осмотрел находку, убедился, что захваченных с собой средств анализа заведомо недостает для ее исследований, и счел за благо отложить раскусывание этого орешка на потом. Поставил очередной маячок и отправился к жилому модулю, до которого из этой камеры было рукой подать.
Приблизительно в это же время на катастрофически малом расстоянии от астероида из‑за барьера вынырнул крохотный сферический кораблик. Крохотный в сравнении с астероидом или даже с крейсером «Пуэрто Бранко». Если бы лейтенант зе Роберто взглянул на этот кораблик хоть раз, он безошибочно опознал бы в нем микроскаут работы Роя.
Но лейтенант зе Роберто видеть его не мог. Он был внизу, под поверхностью астероида.
А с «Пуэрто Бранко» и двух эсминцев Ботафого этот кораблик не засекли в силу того, что он использовал привод Роя последней модели и никаких остаточных гравитационных возмущений при выходе из‑за барьера не вызвал. Визуально же кораблик точкой финиша выбрал очень незначительную область пространства в непосредственной близости от астероида, которая не прощупывалась ни с одного из кораблей Ботафого – мешал сам астероид. Плюс еще некоторая отсрочка ввиду расстояний – только по космическим меркам эскадра находилась рядом с астероидом. Реально же кораблик и эскадру разделяло полторы световых минуты; правда, это расстояние быстро сокращалось.
Кораблик двигался очень целеустремленно, словно знал, что делает и что здесь ищет.
Он быстро и со значительными по меркам людей перегрузками снизился, совершил головокружительный рейд над поверхностью астероида – шестьсот двадцать с небольшим километров пути, и это на высоте около полукилометра – и стремительно снизился недалеко от купола икс‑привода, смонтированного на астероиде. У небольшой, но заметной расщелины. Именно той, в которой прятался фронтальный шлюз в жилой модуль шат‑тсуров.
К этому моменту Анхел Мария зе Роберто одолел половину расстояния от камеры с саркофагом к тыльному шлюзу этого же модуля. По дороге он наткнулся на неведомо кем снесенные в одно место мумии особей Роя – в основном, рабочих. Тот факт, что трупы были принесены сюда, не вызывал сомнений: они располагались аккуратными рядами, словно на кладбище. Это было замеченное еще с орбиты скопление неживой органики.
Здесь лейтенант зе Роберто тоже не стал задерживаться дольше, чем требовалось на установку маячка. Он успел склониться к мысли, что максимум информации возможно собрать только на жилом модуле. А потом можно будет посушить голову и над мертвыми особями Роя – и над маткой, и над рабочими.
Вскоре он добрался до тыльного шлюза, и с первого же взгляда понял, что шлюз защищен. Каналы охранительных излучателей прятались с обеих сторон перед створками. Любой нежданный гость столкнулся бы со сплошной смертельной стеной.
С этим лейтенанту Анхелу Марии зе Роберто пришлось провозиться почти двадцать минут. Когда проблема была решена, излучатели заблокированы, а внешние створки шлюза открыты, его переполняла гордость за удачно и мастерски проделанную работу. Отворить внутренние створки было нетрудно даже дилетанту. Вероятно, именно из‑за этого лейтенант на миг расслабился и потерял бдительность. Из‑за этого, и из‑за того, что он был абсолютно уверен в том, что на территории модуля нет никого живого. А возможно и из‑за того, что створки подались даже раньше, чем он рассчитывал.
Его винтовка была опущена, когда две серых вертикальных плоскости разошлись, и Анхел Мария зе Роберто увидел стоящего сразу за ними человека. Человек в вытянутой руке держал мощный плазменный пистолет, и голову лейтенанта от дюзы пистолета отделяло всего несколько сантиметров.
– Йовази! – сказал человек и выстрелил.
Лейтенант Анхел Мария зе Роберто умер, так и не успев понять, что убил его все‑таки не человек. Гуманоид, но не человек. И, уж конечно, не успел он понять, что стал очередной жертвой черной эстафеты.

Этап пятый: Йири‑Йовази, Oaonsz, Морита Грифона – Тау Хромой Черепахи.
Момент смерти лейтенанта Анхела Марии зе Роберто.

Йири‑Йовази все рассчитал правильно: этот остолоп с Ботафого не успел даже пикнуть, как лег на пороге шлюза с простреленной башкой. Пушка работы Роя превзошла все ожидания Йири: пробить силовой скафандр – это вам не пальцем в небо попасть. А ведь плазменный импульс прошел навылет, то есть поле скафандра прожег дважды…
Ну и инженеры у Роя! Йири‑Йовази всегда подозревал, что при желании Рой может подмять под себя всю галактику, но ему это просто не нужно. Рою выгоднее, чтобы в галактике копошились остальные расы. Чего‑то добывали, чего‑то производили. Рою все это проще купить или выменять, чем пытаться добывать и производить самому. Перед мудростью древних насекомых склонял голову даже он – пират‑перевертыш, разграбивший не один десяток случайных кораблей самых разных существ. Даже он понял, что далеко не всегда выгодно грабить все подчистую. А иногда – грабить вообще невыгодно. И уж конечно невыгодно убивать: во‑первых, легко можно нарваться на ответные карательные меры, и даже волшебство икс‑привода не может стать гарантией безнаказанности. А во‑вторых и в главных – все, что можно продать за деньги, не возникает само. Кто‑то должен здорово попотеть, чтобы оно появилось. Так зачем же убивать тех, кто потеет? Нужно просто уметь снять свою долю – причем, лучше небольшую, и тогда можно будет стричь свои пангала до посинения. Никто и не пикнет. А перегнешь, пустишь трудягу по миру – глядь, а он уже и за пушку взялся. А что такое разоренный трудяга Йири‑Йовази предпочитал не вспоминать даже в кошмарном сне.
Тем не менее друзья‑подельщики Йири, все как один перевертыши, эти простые истины почему‑то не желали вдалбливать в свои твердокаменные лбы. Но самому Йири – верили. Потому что везунчикам верят. А тот факт, что Йири никакой не везунчик, а просто умнее сброда, с которым летал и грабил, не имел ровно никакого значения. У межзвездных пиратов существовали только два критерия оценки: размер добычи и время, проведенное на пиратских трассах. Если по первому критерию Йири‑Йовази слыл крепким середняком, то по второму равных ему в галактике нашлось бы не так уж и много, и дело вовсе не в том, что оаонс‑перевертыши живут заметно дольше других разумных.
Кораблик работы Роя Йири тоже понравился. Послушный, точный и быстрый. На таком можно шастать по всей галактике, и не факт даже, что какой‑нибудь супер‑пупер‑крейсер тебя поймает. Конечно, если это не крейсер Роя, не загадочная матовая сфера, оборудованная приводом последней модели. У Йири слюнки текли, но он заранее смирился, с тем что кораблик этот придется вернуть Хозяину. И понимал, что надуть Хозяина – значит затянуть петлю на собственной шее. Среди оаонс до сих пор применялся этот варварский метод умерщвления, особенно в разборках старых кланов. А то, что Хозяин принадлежит к могущественному клану у Йири не вызывало ни малейших сомнений. Клан, да еще, поди, входящий в синдикат… Тут могут и не петлей. Тут могут просто отпилить башку ножовкой, с них станется. Никакой метаморфоз не поможет.
В общем, задание придется выполнить точно и быстро. Заполучить свои денежки, благо старые кланы обычно не скупятся, оплачивая исполнителей, и мотать к браткам‑подельщикам дальше потрошить межзвездные трассы. Йири‑Йовази поздравил себя с удачным началом, отпихнул ногой оброненную винтовку человека‑разведчика и снял у него с пояса чехол с базой и маячками.
Засек эхо; человек успел поставить четыре маячка, и, кажется, все вдоль норы. То есть, петлять не придется, если сразу нужное не найдется. Придется просто пройти тем же путем как минимум до первого маячка, а в крайнем случае – до последнего, четвертого.
Этот неожиданный приработок нашел Йири‑Йовази во время короткого визита в метрополию: с одного купчины удалось стрясти кое‑какие древние векселя, еще на кристаллах записанные. Йири посчитал годы, прикинул проценты, и тихо обомлел. Потом взял купчишку за шиворот и поинтересовался, почему тот сам не пытается снять проценты. Ответ оказался тривиальным, но очень правдоподобным: купчишка просто боялся. Правильно, кстати, боялся. Если бы к самому Йири подкатился подобный остолоп и чего‑нибудь потребовал, дня не прошло бы и этот остолоп успокоился бы где‑нибудь в неприметном месте с простреленным торсом, а векселя Йири тихо убрал бы сейф, или вообще распылил бы к Трем Матерям и навеки забыл о них. С долгами расставаться нетрудно, особенно когда их при этом не нужно возвращать. В общем, векселя Йири‑Йовази прикарманил, потом оценил груз купчишки, оставил ему столько, чтоб тот получил небольшую прибыль от продажи (даже учел расходы на топливо, стоянку и пошлины), остальное велел ребятам перетащить в трюм «Рулебоя» и предложил купчишке убираться, пока Йири добрый. Купчишка, несказанно удивленный тем, что ему хоть что‑то оставили, ретировался в рекордно короткий срок, чуть наведение, наверное, не сжег. Братки по привычке ворчали: зачем, мол, столько товара оставил этому балбесу? Йири‑Йовази привычно отмахивался: зато, говорил, этот балбес при случае еще раз сюда сунуться не побоится. А отобрали бы все – точно не сунулся бы ни в жизнь. И в довершение Йири объявил команде, что намечается давно обещанный отдых, да не где‑нибудь, а в столице Оа! Да не несчастный день или два, а не меньше полуцикла! Команда дружно взревела от восторга, заранее предвкушая праздник животов и глоток.
Пока братки будут ставить на уши столичные питейные заведения, Йири‑Йовази планировал по душам потолковать с типом, чья идентификация пришпиливалась к так удачно приобретенным векселям. Или с наследниками вышеозначенного типа, что дела практически не меняло.
Но все пошло совсем не так, как рассчитывал Йири‑Йовази, причем первые подозрения закрались у него уже после визита в сетевую адресно‑идентификационную службу. Из‑за терминала Йири‑Йовази встал слегка обалдевший. Апартаменты, в которых обитал искомый тип, являли собой нечто среднее между крепостью и дворцом. И Йири‑Йовази стал сильно подозревать, что ни хрена он не стрясет, а может еще и неприятности нажить. Но визит в крепость‑дворец он все же нанес, и его даже приняли. Мельком взглянули на векселя, без разговору выложили почти полтора миллиона пангала (слитками! Не на счет, и даже не вожделенной наличкой – слитками! Йири чуть сознание не потерял, да так и не понял от чего – от радости или от страха). А тип, который предложил называть себя Хозяином, вкрадчиво поинтересовался не хочет ли Йири‑Йовази заработать еще. Причем, существенно больше.
И Йири, забыв об осторожности, сказал, что хочет. Речь шла о сорока семи миллионах пангала. Не рискнуть он просто не мог, иначе какой он перевертыш?
Работка небезопасная, сказал Хозяин.
Ну, и я не паинька, ответил Йири‑Йовази. Откуда у меня такое прозвище, Йири‑Йовази, что значит «Йири‑Прощай»?
Ты говоришь «Прощай» всем, кого убиваешь, сказал Хозяин.
Йири удивился – Хозяин угадал. А еще вернее – знал.
Да, сказал Йири. Так и есть.
Впрочем, все это неважно, сказал Хозяин. Я дам тебе корабль, которому равных нет. Смотаешься в систему Мориты Грифона, возьмешь на борт одну вещь, привезешь куда скажу, и свободен.
Идет, сказал Йири‑Йовази. А убивать придется?
Возможно, сказал Хозяин. Поэтому будь готов.
Я могу знать – кого? – спросил Йири.
Если придется, то скорее всего людей‑военных, ответил Хозяин.
Но у них же скафандры, усомнился Йири.
У тебя будет экипировка работы Роя, успокоил Хозяин.
Тогда, вопросов больше нет, сказал Йири. Подробности имеются?
Имеются, заверил Хозяин. И выложил подробности.
И вот, Йири здесь. На астероиде вблизи Мориты Грифона. Осталось только отыскать то, что Хозяин назвал «саркофагом», погрузить его на кораблик Роя и задать стрекача, подальше от людской эскадры что тянула к астероиду.
Он заранее метаморфировал глаза и термочувствительные участки на лице. Поле скафандра внешние раздражения транслировало на кожу. Впрочем, термочувствительность сейчас Йири‑Йовази почти не помогала – астероид был выстужен временем и космосом. После тепла жилого модуля спрятанная под поверхностью нора казалась равномерно‑голубоватой, и приходилось уповать лишь на зрение. Тусклые люминофоры в носках ботинок давали настолько скудный свет, что любая другая раса вряд ли что‑либо разглядела бы в такой тьме.
Но только не перевертыш. Йири хватало и этого скудного света. В метаморфированном состоянии его глаза способны были воспринимать даже отдельные кванты.
Ближайший маячок человека с Ботафого отмечал не то, что искал Йири‑Йовази. Ближайший маячок был оставлен в небольшом расширении норы, где рядами скрючились на голом каменном полу особи Роя. Все они были иссохшие и мертвые уже очень долго – Йири не улавливал даже следов былого тепла. Хоть Рой состоит и из насекомых, и их температура куда ниже, чем у перевертышей, все же они хранят в живом состоянии явственное тепло. Эти же были холодны, как окружающий камень. Кто или что их убило Йири‑Йовази совершенно не интересовало. Особь Роя для всего Роя – не более, чем отдельная клетка для перевертыша. Разве Йири скорбит об отмершей клетке? Об отшелушившейся кожной пластинке? Рой тоже не станет скорбеть по этим особям.
Йири‑Йовази подозревал, что Рой вообще не умеет скорбеть.
«И правильно, – считал Йири. – Скорбь только отравляет будущее. А будущее для себя нужно строить по возможности чистым и незамутненным.»
Еще один бросок в теле астероида, и Йири попал в просторную камеру, куда кроме норы, по которой Йири прибыл, стекались еще две. Но выбирать куда лучше отправиться дальше ему не пришлось: искомый предмет находился в этой камере.
Йири‑Йовази сразу узнал его. Чешуйчатый прямоугольный ящик, дышащий слабым теплом. Причем, теплый не сам ящик – что‑то теплое кроется внутри него. Теплое… живое. Но что? Йири не мог понять. Да и не очень пытался.
Он прыгнул ближе. Ящик был чист от пыли – а на полу камеры, особенно у стен, пыли скопилось довольно много. Даже не пыли, а каких‑то разлезшихся белесых лохмотьев, хранящих следы былого тепла. Тоненькая полоска, чуть более теплая, чем остальная поверхность ящика, перечеркивала верхнюю плоскость. Вдоль.
«Створки», – догадался Йири‑Йовази.
Примерно у середины по обе стороны от полоски виднелись два жирноватых пятна округлой формы. Словно к поверхности ящика лепили какую‑нибудь дрянь.
«Небось, взрывчатку, – подумал Йири. – Открыть хотели. Да, видно, не удалось.»
Даже следов взрыва Йири‑Йовази не отыскал, хотя внимательнейшим образом присмотрелся.
Не было следов. Совсем.
Учти, говорил Хозяин перед стартом кораблика Роя с частной взлетной площадки на территории дворца‑крепости. Открывать саркофаг нельзя. Попробуешь открыть – труба тебе. Найдем и придавим. А привезешь как есть – и тебе никогда в жизни уже не придется заботиться о завтрашнем дне. Потому что даже если ты, как истый перевертыш‑долгожитель, дотянешь до дня, когда иссякнут твои без малого полста миллионов, клан найдет чем тебя занять.
Конечно, Йири‑Йовази было любопытно – что же там внутри? Но не настолько, чтобы попробовать надуть могущественный клан из метрополии. Самому тупому дикарю понятно, что там внутри прячется нечто (или некто) подороже полста миллионов. Замечательно. Пусть прячется. Лишь бы наружу не лезло, пока Йири будет вспарывать пространство на чудо‑кораблике Роя.
Он вынул из кармана плоский диск портативного антиграва, с размаху пришлепнул его к саркофагу – прямо на теплую черту‑створку, активировал, и взялся за упругий шнур с поперечинкой на конце, прячущийся в диске.
Саркофаг и не подумал взмыть. Йири‑Йовази повозился с настройкой, меняя напряженность поля антитяготения. Наконец саркофаг неохотно шевельнулся. Йири взглянул на шкалу и уважительно гукнул: эта махина весила столько, словно состояла сплошь из какого‑нибудь трансуранида! Мощности антиграва едва хватало, несмотря на то, что сила тяжести на астероиде была смехотворная. Впрочем, Йири‑Йовази был основательным перевертышем: у него имелся запасной антиграв. Прилепив к саркофагу и его, Йири сбросил мощность первого, довел мощность второго до нужной величины, и с величайшим удовлетворением полюбовался на воспаривший саркофаг. А потом ухватился за шнуры‑поводки и потащил чешуйчатую диковину за собой, словно воздушный шарик.
Ему не следовало терять время. Корабли с Ботафого могли вот‑вот подоспеть. Прыгать они, конечно, не станут: расчет прокола на такое ничтожное расстояние займет больше времени, чем рейд на досветовой. Пока Йири казалось, что он успевает. Даже с небольшим запасом.
И он нырнул в нору, увлекая на буксире саркофаг.
Мимо кладбища мумий он постарался проскочить побыстрее. Все казалось, что мумии за ним подглядывают. Не то чтобы Йири боялся – боялся бы подобной ерунды, никогда не стал бы пиратским вожаком. Просто было неприятно. Неуютно. Не по себе. Вот он и спешил, прыгая, словно запряженный сверчок.
Кстати, на материнской планете людей тоже существовало мелкое насекомое, которое умело прыгать и издавать стрекочущие звуки. Да почти на каждой обитаемой планете подобное насекомое существовало. Йири когда‑то в припадке благодушия подумал, что мир – это просто многочисленные отражения одной и то же сущности, и именно поэтому инопланетяне, разнясь телесно, ужасно похожи друг на друга поступками и мышлением.
Внешний шлюз, уходя, Йири‑Йовази оставил открытым. Намеренно – чтоб не сработали ненароком охранные излучатели. Йири их отключил, но мало ли… Инопланетная техника обычно таит в себе различные странности.
В шлюзокамере пришлось снова поманипулировать настройкой антигравов – в пределах модуля действовало почти нормальное тяготение. Привычное для бывших хозяев шат‑тсуров, и слегка заниженное по меркам оаонс. Саркофаг у порога клюнул передней кромкой и словно прирос к полу. Йири‑Йовази живо увеличил мощность обеих антигравов, и груз медленно, будто бы неохотно, взмыл снова. Мощность антигравов приблизилась к максимальной… Йири подумал, что стандартный антиграв‑шар, к которым привыкли оаонс, вряд ли справился бы с такой массой. А изделия Роя – крохотные, меньше ладони, плоские диски – справлялись. На пределе и в паре, но все‑таки справлялись.
Труп человека с Ботафого валялся сразу за порогом внутреннего шлюза. На него Йири только покосился, и сразу направился к фронтальному шлюзу, по кольцевому коридору, в обход центрального поста.
Кстати, на пост надо заглянуть.
У входа Йири‑Йовази зацепил шнуры за страховочный релинг и вошел в центральный пост. В принципе, здесь все было похоже на рубку любого звездолета, только невероятно просторную. Некоторое время Йири исследовал пульт в поисках нужного типа драйв‑привода, и никак не мог его найти. Потом обратил внимание на какую‑то постороннюю конструкцию со снятой задней стенкой, стоящую на полу рядом с креслом пилота; конструкция сия была наживо подключена в распотрошенному блоку в пульте. Еще спустя мгновение Йири‑Йовази понял: это именно то, что он ищет.
Стандартный комплект внешних драйвов в исполнении шат‑тсуров не содержал драйва, совместимого с людскими носителями. Поэтому прежним хозяевам пришлось взять какую‑то шарманку работы людей и прирастить ее к общей системе.
Йири быстро разобрался что именно ему нужно, ткнул ногтем в один сенсор, во второй, и наконец принял выскочивший из узкой щели приемника краешек диска.
– Оно! – воодушевленно гукнул Йири. Он был очень доволен собой.
Хозяин говорил, что если диск обнаружить не получится, это плохо, но не смертельно. Тогда Йири следовало самостоятельно тянуть в отдаленную звездную систему со странным названием Косинус, и там ждать. Если же Йири отыщет диск – все проблемы снимаются автоматом, потому что на диске полные вычисления нескольких треков. Вставляй диск в драйв, учитывай свежие поправки, запускай пульсации – и ты на месте. Йири‑Йовази, помнится, еще удивился: к чему такие сложности? Но виду не подал. А Хозяин словно прочел эту его мысль.
Видишь ли, такое дело, сказал он. Саркофаг не может находиться в произвольной точке пространства. Точнее может, но это ведет к плачевным последствиям. На диске содержатся координаты мест, где саркофаг может длительное время пребывать сравнительно безболезненно. Поэтому не удивляйся нелогичным трекам и хаотичным пульсациям. Они хаотичны только на первый взгляд. Если не найдешь диск на астероиде… Тогда ты знаешь куда идти. Но лучше тебе его найти.
Хозяин так это сказал, и так взглянул на Йири, что тот сразу понял: лучше ему найти этот треклятый диск. Не то это приведет к… плачевным последствиям. Как пребывание саркофага в произвольной точке пространства.
Поэтому Йири‑Йовази испытал огромное облегчение, взяв диск в руки. Потом засомневался: а вдруг это другой диск?
Сунул его назад в драйв и уселся за терминал.
Терминал шат‑тсуров доставлял некоторые неудобства, но в целом работать на нем было можно. Система понималась интуитивно, поскольку основывалась не на отдельном алфавите какой‑нибудь расы, а на символьных знаках, а они успели стать в галактике достаточно универсальными. Йири‑Йовази некоторое время соображал каким образом приращена к ходовому компьютеру земная шарманка. Сообразил. Проглядел содержимое диска, и сразу успокоился.
Это был именно тот диск, который советовал найти Хозяин.
Йири извлек его из драйва, сунул в загодя приготовленный чехол, чехол – в карман комбинезона, встал и огляделся. Потом с сожалением полез в другой карман и расшвырял по полу несколько таблеток универсальной взрывчатки. В последнюю он воткнул иголочку детонатора и пристроил на плоском манипуляторе инопланетного компьютера. Пульт взрывателя‑дистанционки Йири до поры опустил в карман.
– Все, кажись, – пробурчал он, направляясь к выходу.
Створка послушно ушла в стену, Йири‑Йовази шагнул в коридор, и чуть не упал от неожиданности. Все тело пошло мелкими складочками, и лишь каким‑то чудом он не соскользнул в рефлекторный метаморфоз.
Вместо саркофага привязанный шнурами к релингу в коридоре парил Ангел Смерти. Оаонс в нетрансформированном виде с водяными часами в одной руке и звездой о девяти лучах – в другой. Тепло‑желтые одежды Ангела слабо переливались и пульсировали, словно живая плоть морского моллюска.
Йири‑Йовази отшатнулся назад в рубку, бездумно хватаясь за плазменник.
Ничего не происходило.
Он стоял на некотором расстоянии от выхода, кожные пластинки непроизвольно топорщились, а в голове царило смятение пополам с замешательством.
Ангел Смерти? Но Йири‑Йовази не верил в ангелов. А если бы верил – тогда удивлялся бы почему до сих пор жив.
Ангела Смерти перевертыш может увидеть только раз в жизни. В последний ее миг. И только в случае, если он религиозен.
Йири‑Йовази всегда считал байки церковников чушью. В детстве мать часто таскала его в храм, и изображения Ангела Смерти на стенах храма Йири запомнил накрепко. Водяные часы, звезда, и тепло‑желтые одежды…
– Дерьмо! – громко сказал Йири‑Йовази, собрался с духом и, держа пистолет перед грудью, шагнул в коридор.
Саркофаг мирно парил над ворсистым полом. Никаких ангелов в непосредственной близи не наблюдалось. Определенно. Йири энергично повертел головой, поспешно отвязал шнуры от релинга и чуть не бегом кинулся к фронтальному шлюзу. Саркофаг витал чуть позади, изредка задевая углами стены при особенно резких рывках. Йири мельком подумал, что это, пожалуй, лишнее, но замедлиться не нашел в себе сил.
«Ни хрена ему не сделается, – подумал Йири с легким раздражением. – Не стеклянный. Вон, сколько весит…»
Пройдя шлюз, Йири‑Йовази отодрал от глазка сканера нашлепку с фасетчатым глазным рисунком шат‑тсура, сбросил код на нули, и поспешил к сидящему над расщелиной сферическому кораблю, который, разумеется, несколько раньше окрестил «Рулебоем».
На первом же шаге Йири покинул зону искусственного тяготения и антигравы рванули саркофаг вверх. Йири‑Йовази подбросило и повлекло в небо, словно на воздушном шаре. К счастью, шнуры из руки он не выпустил, вцепился в поперечинки на концах; потом помалу намотал шнур на локтевой сгиб, ценой невероятного акробатического кульбита дотянулся до прикрепленных к поверхности саркофага антигравов и откорректировал мощность. Взлет сначала замедлился, а потом превратился в плавное падение.
– Ну и ну, – с облегчением проворчал Йири‑Йовази. – Совсем я голову потерял. Болван. А все из‑за какой‑то галлюцинации…
Он вспомнил Ангела Смерти и невольно вздрогнул.
Плавное падение завершилось посадкой на макушку «Рулебоя». Спружинив ногами, Йири‑Йовази спустился на грунт рядом с разломом, утвердил подле себя саркофаг и открыл шлюз. «Рулебой» пустил его в себя безропотно, как и полагается преданному кораблю.
Изнутри, из‑за капитанского пульта Йири‑Йовази отворил зев грузового шлюза, вышел, отбуксировал саркофаг в отсек, закрепил, снял антигравы и облегченно потрусил в рубку.
Перед самым шлюзом он остановился.
– Ах, да, – сказал он. – Совсем забыл.
Вынул из кармана пульт дистанционного управления и утопил оранжевую кнопку. На крошечном табло тотчас возникли цифры обратного отсчета времени.
– Йовази, модуль шат‑тсуров… – попрощался Йири‑Йовази.
И поспешил в рубку. До взрыва оставалось всего‑ничего.
Пришло время старта.
Усевшись в пилотское кресло, Йири‑Йовази первым делом воткнул в драйв добытый диск – наличие земного привода на корабле Роя почему‑то совсем не удивляло. Наверное, Йири подспудно понимал, что Рой строит корабли для других рас. И для людей в том числе. И именно такой корабль сосватал ему клан Хозяина.
Матовый шар «Рулебоя» оторвался от краев разлома и свечой ушел к звездам. А через некоторое время порода над модулем содрогнулась, но не раскололась, как ожидал Йири‑Йовази – модуль был упрятан в толщу камня достаточно глубоко. Приборы равнодушно зафиксировали сотрясение близлежащих масс вещества.
Тем временем Йири запустил броузер мгновенной почты. Хозяин ответил почти сразу, словно ожидал вызова перед терминалом. Но он попутно был чем‑то занят, поскольку сидел к объективу вполоборота.
– Саркофаг у меня на борту, Хозяин. Диск в драйве, – бодро доложил Йири‑Йовази.
– Отлично, парень. Стартуй, – Хозяин, как и все деловые лица, старался быть немногословным.
– Пульсация просчитывается. Кстати, куда меня забросит, чтоб не ковыряться в сопроводиловке?
– К Амазонке.
– Амазонка… – Йири поскучнел. – доминанта Земли. Не люблю.
– Потерпишь.
– Конечно, потерплю, Хозяин.
– Вызывай меня после каждой восьмой пульсации.
– Понял, Хозяин.
Хозяин отключился, не прощаясь, как и подобало большой шишке в клане. Йири‑Йовази подозревал, что Хозяин и в синдикате не последняя фигура, не то что в клане. Если Йири выполнит это задание и его подрядят на второе – это будет означать, что клан заинтересован в нем, как в исполнителе. А значит, можно начать затяжное карабканье по иерархической лестнице клана. Это вам не задрипанное пиратство на захолустных трассах. Это – карьера. А для перевертыша без роду без племени попасть под покровительство клана – немыслимая удача.
В то, что клан заплатит ему полста миллионов, Йири‑Йовази уже не очень и верил, но это его ничуть не смущало. Одно дело безобразничать на свой страх и риск, и совсем другое – ощущать за спиной громаду синдиката.
Синдикат родился и окреп пару сотен лет назад, как раз вскоре после вступления людей в Союз. Когда оаонс вырвались из‑под навязчивого покровительства цоофт и возродили изначальное клановое устройство собственного общества. Смута, которую внесли разгильдяи‑люди в стройную и упорядоченную структуру Союза, явилась для синдиката настолько благодатной почвой, что он восстал, словно колосс из руин и прочно воцарился в области галактики, контролируемой перевертышами.
Теперь Йири‑Йовази понял, что синдикат поддерживал какие‑то тайные сношения с Роем. Во всяком случае, изделий работы Роя в распоряжении синдиката было гораздо больше, чем Йири повстречал за всю жизнь.
«Рулебой» тонко пискнул, извещая, что готов к прыжку. Йири касанием подтвердил «Добро».
Он хотел сказать «Йовази» шальному астероиду, прилетевшему к Морите Грифона неизвестно откуда. Но передумал. Ведь тогда ему пришлось бы астероид уничтожить, а не было чем.
Сферический кораблик исчез из реального пространства, не потревожив ни одну из струн бытия.
Эскадра с Ботафого, подоспевшая к астероиду полтора земных часа спустя, так ничего и не поняла. Высаженные разведчики прошли по маячкам, обнаружили завал на месте жилого модуля, пожали плечами и занялись собственно икс‑приводом. Анхелу Марии зе Роберто на всякий случай дали боевой орден посмертно. То, что интересовало Ботафого в первую очередь, нашлось. Остальное земную колонию волновало мало. А если бы и волновало – обнаружить недавнее присутствие крошечного корабля работы Роя было физически невозможно.
Поэтому «Рулебой» беспрепятственно совершил несколько прыжков и удалился от Мориты Грифона на неполных шесть тысяч световых лет. Все это время Йири‑Йовази провел в рубке, играясь с корабельным компьютером. Ему было любопытно испытать комп работы Роя, и он волей‑неволей сравнивал возможности этого кристаллического монстра с ходовым компом настоящего, пиратского «Рулебоя». Тот комп был работы цоофт. Принципиальной разницы Йири‑Йовази не ощутил, хотя на пиратском «Рулебое» по идее полагалось стоять более мощному компьютеру, поскольку кораблик Роя считался сверхмалым, а пиратский «Рулебой» – малым.
Спустя какое‑то время Йири надоело это занятие, да и в сон его начало клонить. Слопав за один присест сразу два тюбика стандартного космического рациона, Йири‑Йовази закрепил гамак, забрался в него, и подумал, что можно было бы просто растянуться на двух шпагатах и отрубить гравитацию. Спать в объятиях невесомости не в пример приятнее, нежели в объятиях гамака. Но решил не рисковать: стоило «Рулебою» после пульсации выпорхнуть в обычное пространство в поле тяготения какого‑нибудь небесного тела, и Йири могло крепко приложить чем‑нибудь летающим по рубке. И кроме того, у невесомости есть такое неприятное свойство: после нее обычно невозможно найти нужный предмет.
Перевертыш‑пират закрыл глаза, и практически сразу провалился в холодное оцепенение. Дыхание замедлилось, понизилась температура. При желании любой перевертыш мог впасть в такое состояние в любой момент и пребывать в нем довольно долго – около лунного цикла Оа. Мог и дольше, но в этом случае организм начинал истощаться и слабеть. Справедливо было и обратное – перевертыши могли не спать столь же долго без особого ущерба для себя. Йири не спал уже довольно давно, примерно половину цикла. Наверное, поэтому его и сморило.
Йири не выспался как следует. Как и всякий пират, он подспудно в любой момент был готов к драке. Поэтому резкий и отчетливый удар по переборке корабля мгновенно разбудил его.
Вскинувшись, Йири запутался в гамаке, и некоторое время потратил на то, чтобы выбраться. Встал на ноги, и прислушался.
Он редко видел сны, и плохо их запоминал. И готов был поклясться, что удар этот ему не пригрезился.
«Метеорит?» – подумал Йири‑Йовази озабоченно.
Вообще говоря, запас прочности у корабля Роя завидный, но кто знает к чему может привести столкновение с достаточно крупным метеоритом? В принципе, событие это считалось настолько маловероятным, что им смело можно было пренебречь. К тому же система наведения икс‑привода учитывает перемещения мобильных масс в районе финиша, и никогда не забросит корабль на путь даже небольшого метеорита. Йири‑Йовази напрыгался за свою жизнь предостаточно, и ни «Рулебой», ни другие корабли, на которых ему довелось попутешествовать, ни разу не сталкивались с метеоритами.
С некоторым недоверием Йири уселся за пульт и запустил диагностику внешнего слоя.
В тот же миг новый удар гулко отдался в ушах.
Йири‑Йовази вскочил. Удар пришелся по внутренней переборке, это было понятно сразу. Значит, метеориты тут ни при чем. И, похоже, это переборка, отделяющая рубку от грузового отсека.
А в грузовом отсеке – саркофаг.
Стало вдруг поразительно неуютно. Йири‑Йовази вспомнил видение на астероиде и ему стало неуютно вдвойне. Потом он сообразил, что на корабле Роя есть видеоконтроль всех помещений и чуть приободрился – соваться в грузовой отсек самолично почему‑то о‑о‑очень не хотелось.
Практически все проведенное в космосе время Йири‑Йовази не оставался в одиночестве. Он всегда летал и пиратствовал в команде; рейд к Морите Грифона был его первым сольным полетом. И если путь к Морите не слишком обременил Йири, то на обратном одиночество неожиданно стало действовать на нервы.
Йири‑Йовази взял себя в руки, и уселся за комп. Отыскал меню видеоконтроля, активировал датчики грузового отсека и вывел изображение в объем.
Саркофаг медленно летел от стены к стене, словно в грузовом отсеке царила невесомость. Йири тупо глядел, как большой чешуйчатый «кирпич» преодолевает оставшееся до переборки расстояние, и одновременно с касанием повторилось протяжное «буммм».
Йири вздохнул с некоторым облегчением, саркофаг пустился в путь к противоположной стене.
– Однако, восемь дыр поперек и вглубь! – пробурчал Йири‑Йовази. – Я же его закрепил! И почему в грузовом нет тяжести? Бардак. Оригинальничает Рой…
Он встал, подавил полуоформившееся желание взять пистолет (скафандр прострелил, вдруг и обшивку ненароком прострелит?) и направился к грузовому отсеку.
Перед шлюзом Йири не колебался ни секунды, хотя некоторый холодок в груди все же ощущал.
Створка втянулась в переборку; Йири ухватился за релинг и собрался усилием мышц пресса вбросить себя в зону невесомости.
Он едва не вывихнул руку. Никакой невесомости в грузовом отсеке не было и в помине. Чиркнув ногтями по релингу, он мешком плюхнулся на пороге.
Саркофаг продолжал величаво лететь к дальней стене – слегка вогнутой.
Йири‑Йовази повернул голову и поглядел на крепежные захваты: помимо гравитационного на кораблях по традиции использовался и механический.
Лапы механического захвата были словно пережжены. Косой срез с застывшими пузырями металлокерама… Чудо из чудес.
И опять же – даже намека нет на невесомость.
Йири судорожно вздохнул, и в деталях вспомнил, как отлеплял портативные антигравы от верхней плоскости саркофага. Отлеплял же вроде, и в карман потом сунул. Ну да, вот они оба, один и второй.
Не вынимая руки из кармана Йири‑Йовази снова уставился на саркофаг.
«Бамммм!»
Новое столкновение с переборкой, и новый курс. На этот раз прямо на Йири. Неторопливо и размеренно…
«Три Матери, у него же масса – будь‑будь!!!» – Йири‑Йовази вспомнил, какую пришлось выставить мощность на антигравах когда тащил саркофаг по норам астероида, и тихо ужаснулся.
А саркофаг тем временем неумолимо плыл через отсек прямо к нему.
Когда до чешуйчатого торца осталось пару локтей, Йири‑Йовази прыгнул. Он одновременно и коснулся саркофага, и оттолкнулся от него. Возможно, это его и спасло.
Едва ладони шлепнули по теплому, будто живому боку саркофага, этот «кирпич» вдруг обрел полноценный вес и камнем рухнул на пол отсека, переломив несчастные, уже и так поврежденные крепления. «Рулебой» тяжко содрогнулся. Если бы Йири не оттолкнулся и не отскочил, саркофаг вполне мог расплющить ему ноги. Или вообще раздавить. Был перевертыш – нет перевертыша…
На несколько мгновений Йири‑Йовази остолбенел, потом зачем‑то шарахнулся к открытому шлюзу. На пороге снова замер, обернулся и поглядел на взбесившийся груз. Его охватило замешательство; в происходящем содержалось что‑то пугающе‑нереальное.
Довольно долго Йири таращился на саркофаг, ожидая, что тот снова взлетит, или выкинет что‑нибудь похлеще. Но тот, как и полагается сугубому ящику при стабильном тяготении, оставался недвижимым.
Постепенно Йири‑Йовази сконцентрировал взгляд на некоем подобии короткой толстой трубы на торце саркофага. Раньше эту трубу‑отросток он почему‑то не замечал. А сейчас заметил.
«Интересно, – подумал Йири. – А она раньше вообще была? Или этот проклятый ящик изменчив?»
Неожиданно представилось, как из этой трубы вдруг начинает хлестать густая тягучая жидкость, заполняет отсек, заполняет весь корабль, и Йири тонет в ней, тонет, захлебывается, цепенея от ужаса… За короткий миг Йири‑Йовази успел похолодеть, испугаться еще сильнее, очнуться от наваждения и разозлиться.
«Да что это я? Как маленькая девочка… в темной комнате. Страшилки какие‑то дурацкие выдумываю и сам же пугаюсь…»
Йири‑Йовази собрал волю в кулак, сделал шаг, другой – самые трудные, остальные дались легче – третий, четвертый, пятый, и чувствительно пнул саркофаг ботинком. Ноге стало больно, и испуг отступил окончательно. Ну, почти окончательно.
– Ах ты, пакость! – процедил Йири громко. – Стращать меня вздумал? Да я саайские патрули гонял! Я самому адмиралу Сатаиламаю сказал «Йовази» и сжег его ко всем Трем Матерям вместе с адмиральским ботом! У‑у‑у!
И снова пнул строптивый ящик. На этот раз полегче – ногу было все‑таки жалко. Ящик не возражал. И не сопротивлялся. Притворился просто ящиком, пусть даже и покоился внутри него кто‑то живой. Хотя обычно в саркофагах покоятся либо трупы, либо анабиозники, которые от трупов отличаются лишь тем, что их в конечном итоге все же можно вернуть к жизни.
В этот момент «Рулебой» прыгнул: Йири‑Йовази ощутил короткий пронзительный укол, на миг «потерял себя», и возродился уже в новом месте, за много световых лет от прежнего. И в то же время он остался в грузовом отсеке один на один со странным чешуйчатым ящиком. Ведь отсек и ящик прыгнули вместе с ним. А еще вернее – все, от соринки на полу до корабля работы Роя переместилось вместе с икс‑приводом.
Это окончательно отрезвило Йири‑Йовази. Он сунулся к гравитационному фиксатору грузов, «взял» саркофаг, чуть сместил его к локальному гравитационному эпицентру и передвинул рычажок на максимум. Для верности. Саркофаг не возражал – по крайней мере Йири ничего подобного не заметил. Некоторое время, нервно переминаясь с ноги на ногу, Йири провел в отсеке. Похоже, саркофаг больше не намеревался буянить.
– Вот так‑то! – победно, но – увы! – не очень убедительно провозгласил Йири‑Йовази и убрался за шлюз. Створку он задраил вплоть до режима герметичности. И слегка порадовался факту, что открывается она только снаружи.
Все‑таки было в саркофаге нечто такое, что заставляло этому факту радоваться.
– Ну, полетик! – проворчал Йири‑Йовази. – Ни хрена больше не стану летать в одиночку. Свихнуться можно на радостях.
И ушел в рубку.
В рубке его ждал Ангел Смерти в желтых одеждах. С водяными часами в одной руке и звездой о девяти лучах – в другой.
Чувствуя, как внутри все переворачивается и цепенеет, Йири‑Йовази споткнулся в дверном проеме. В тот же миг Ангел исчез, оставив после себя легкий термослед, похожий на колышущийся над нагретым камнем воздушный призрак.
Призрак Ангела. Надо же…
Йири‑Йовази схватился за переборку, чтобы не упасть. Он не понимал, что с ним творится.
Потом попытался взять себя в ослабевшие руки. Закрыл дверь‑перепонку и опустился в кресло.
Итак. С самого начала.
Оа от Мориты Грифона отделяло больше тридцати светолет, а это, почти семьдесят пульсаций, включая корректировочные. Перелет занял половину лунного цикла Оа, и на протяжении всего этого времени Йири‑Йовази ни разу не задумался о собственном одиночестве и ни разу не ощущал тревоги, ни разу не почувствовал себя неуютно. И, естественно, не случилось у него никаких видений.
А теперь? Еще взлететь с астероида не успел, как всякая чушь грезиться начала! Да еще, если честно, чушью видения называть боязно – а ну этот Ангел возьмет и обидится? Тогда уж Йири‑Йовази точно несдобровать…
Он отчаянно потряс головой и до хруста в суставах сжал кулаки.
Спокойно. Спокойно. Не паниковать. Страх – это очень тонкая штука. Стоит ему поддаться, и изгнать его из души уже невозможно. Он селится там прочно и безвылазно, растет, ширится, заполняет собой все естество, а если душу заполонит страх – жди беды. Беда будет таиться везде, за каждым поворотом и в каждом поступке. Там, где беззаботный обтяпает свои дела и забудет о них, объятый страхом обожжется и все запорет. А страху только это и нужно.
Но как его, Три Матери, побороть, страх? Как справиться с ним и с одиночеством, если вокруг – бездна, декорированная далекими огоньками звезд, а по кораблю то разгуливает Ангел Смерти, которого на самом деле не существует, то летают тяжелые предметы, словно в них вселились злые духи? Как?
Йири понимал, что на эти вопросы точных ответов не существует.
Во‑первых, думал он, нужно убедить себя, что все происходящее – лишь наваждение. Результат какой‑нибудь пакостной эманации саркофага. Конечно, саркофага – чего же еще? Стоило оказаться рядом с ним, и пошли странности. Раньше ведь странностей не было? Нужно поверить, что иллюзия не в состоянии принести вред.
Очень непоследовательно Йири‑Йовази вдруг подумал, что даже выйдя в космос многие расы так и не сумели избавиться от первобытных суеверий.
Осознав чуть погодя собственную непоследовательность, Йири‑Йовази слегка приободрился. Если он в состоянии отвлечься, это значит, что страх еще не успел пожрать его целиком. Значит, он еще способен размышлять о постороннем, и получается, что со всеми радостями последнего времени можно бороться. Успешно.
Йири‑Йовази криво и несколько натужно ухмыльнулся (эта натужность была неприятна, но очевидна) и сердито прошипел:
– А, вот, хренушки тебе, хреновина чешуевая! Не слопать тебе Йири‑Йовази! Ядовитый я!
Доля фальши во всем этом присутствовала, но очень незначительная. Йири подумал, что сейчас самое время включить какую‑нибудь бравурную музыку, но в полет он с собой захватил только подборку фильмов и книг. Даже не звуковых, а символьных.
«Фильм, что ли, поставить? – подумал Йири‑Йовази, но решил, что не стоит. Вместо этого он включил видеоконтроль на постоянку, в фоновом режиме. Саркофаг мирно покоился в гравизахвате и летать на манер сказочного Нути‑Нагути больше, вроде бы, не собирался. И на том спасибо…
А вместо фильма Йири‑Йовази решил нюхнуть веселящего. Дабы пригладить нервы и хоть как‑то оправдать галлюцинации. Авось, решил он, потом все на веселящий и спишется. Очнешься с чугунной башкой и провалами в памяти, но зато никакие видения странными не покажутся и уж наверняка не испугают.
С этой мыслью Йири‑Йовази добыл из‑под сидения свою любимую торбу из шкуры собственноручно убитого на Иншуди песчаного хищника, покопался и отыскал заветный пакетик с сероватым порошком. Отмерить дозу и прокалить слегка… И все.
Очень скоро он сумел сбросить напряжение, а жизнь стала казаться цветной и не такой уж страшной. Подумаешь, Ангел… Если нужно, можно и с духами сплясать, и с демонами за лапы здороваться.
На лице Йири‑Йовази поселилась блаженная улыбка. Он откинулся в кресле и уставился в пустоту, которая казалась ему вовсе не пустотой. На краешке пульта, у самой клавиатуры, лежал полупустой пакетик с порошком.
Жизнь продолжалась.
«Рулебой» просчитывал новую пульсацию. Диск бесшумно вращался во чреве привода, данные считывались и обрабатывались. Далеко‑далеко, на материнской планете перевертышей ждал свой груз, сгорая от нетерпения, Хозяин. Далеко‑далеко на безымянном астероиде покоился под толщей обрушившейся породы неизвестный Йири‑Йовази человек с Ботафого. Кутила и безобразничала в метрополии беспутная команда, братки‑пираты.
Йири‑Йовази в этот момент мог объять вселенную, если бы захотел. Но в таком состоянии он не умел хотеть. Ему незачем было чего‑нибудь хотеть. Йири качался на волнах эйфории, надеясь, что эйфория продлится подольше. И в этом заключался высший смысл – по крайней мере, так ему в данный момент казалось.
Дальнейшие воспоминания были обрывочны и вопиюще неполны. В какой‑то момент Йири помнил себя тупо борющимся с запором шлюза в грузовой отсек, а потом сразу, без перехода – пляшущим на саркофаге какой‑то варварский танец и матерящимся на более‑менее известных четырех языках. Потом опять сразу, без перехода Йири очутился в умывальне‑сортире сидящим на полу. Голова был почему‑то мокрая – наверное, поливал себе на макушку, пытался протрезветь. Кое‑как Йири встал и решил идти в рубку, развесить гамак и завалиться спать, но вместо этого опять поперся в грузовой отсек. Дошел или нет – Йири не помнил, потому что на полпути сознание опять померкло, а когда включилось – он разбитыми в кровь руками пытался поставить код на все тот же шлюз в грузовой отсек. Потом снова случился провал, завершившийся в рубке. На этот раз Йири очнулся висящим поперек гамака, а на полу было полным полно мелких обломков – должно быть, Йири расколотил в припадке гнева какой‑то прибор.
Когда веселящий отпустил окончательно, Йири‑Йовази понял, что лежит на полу, под гамаком, на острых и колючих обломках. На спине, верно, не осталось живого места, и комбез не помог. Кулаки распухли и посерели. Голова разламывалась. С утробным стоном Йири пошевелился и попытался встать. Встал, но не сразу. Добрел до угла‑камбуза (целых шесть шагов!), и первым делом всосал целое озеро первого попавшегося сока. Две с половиной упаковки. Стало легче, но ненамного.
Потом Йири вспомнил танцы на саркофаге и сокрушенно гукнул. Поднес к глазам несчастные кулаки, и увидел, что к левому рукаву прилипла полупрозрачная чешуйка.
Чешуйчатым на этом корабле был только саркофаг.
Йири осторожно, словно опасаясь обжечься, снял чешуйку с рукава и поднес к глазам. Пальцы слушались неохотно, словно таили обиду на хозяина, не уберегшего их в веселящем угаре.
Чешуйка казалась мертвой. И живой никогда не была, похоже. В этом Йири‑Йовази практически не сомневался.
В следующий миг Йири перевел взгляд на пульт и тихо обомлел. Ибо понял, что именно он расколотил будучи под веселящим.
Компьютерный блок, который содержал привод для чтения человеческих дисков. Вытащил его из гнезда и расколотил. Вдребезги.
На грани паники, Йири принялся озираться, и почти сразу углядел у стены целый и невредимый диск с курсом Хозяина и броузером мгновенной почты. Видимо, диск Йири вынул и швырнул о стену, а потом уж принялся ломать аппаратуру…
Подобрав диск, Йири поискал и нашел чехол, и от греха подальше спрятал все в ящик при пульте. Потом как мог убрал мусор с пола и крепко задумался. Как же быть дальше.
Очевидно, что держать курс, приемлемый для Хозяина он не сможет. А запасного драйв‑привода нет… Значит придется его раздобыть. Да, но цела ли система наведения в целом?
Йири‑Йовази почувствовал, как встают дыбом кожные пластинки. Если нет – то ему конец. С неработающим икс‑приводом он обречен торчать в этой части космоса до самой смерти, которая придет достаточно быстро – ресурс корабля Роя не так уж и велик. Припасов не хватит и на десяток циклов, даже если, погружаться в спячку. Добро, хоть вода и воздух не могут иссякнуть…
Проклиная собственную дурь и непослушные пальцы, Йири‑Йовази оттестировал систему и с неописуемым облегчением убедился, что базовые функции вполне работоспособны. А значит, он может прыгать куда угодно. Без разбитого привода он просто не знает – куда именно.
«Так, – подумал Йири‑Йовази озабоченно. – Придется тащиться к ближайшему обитаемому месту и покупать этот долбанный привод. И делать это живо, потому что синдикат может вообразить, что Йири затеял свою собственную игру, а это равносильно смертному приговору.»
Он оживил сканирование и принялся ориентироваться. Довольно быстро Йири понял, где находился. В весьма странном месте, формально принадлежащем людям. Именовалось оно Скоплением Хромой Черепахи и состояло из доброй тысячи звезд, в основном карликов и нейтронных. Впрочем, среди звезд попадались и спектральные родичи солнца Оа. Когда‑то в одной из систем люди основали колонию, названную Рутанией. Впоследствии колония была сожжена свайгами, превращена в активно излучающее пылевое облако и люди надолго покинули Хромую Черепаху, но вскоре после вступления в Союз вернулись. Понятно, что мало‑помалу разрастающееся пылевое облако приходилось обходить стороной, но несколько звезд с пригодными для освоения планетами в скоплении все же нашлись. Одна из таких звезд – Тау Хромой Черепахи – приютила очередную человеческую колонию. Вот она‑то и заинтересовала Йири‑Йовази. На человеческом мире легче всего отыскать человеческий драйв‑привод…
Йири быстро прикинул трек – получалось, что можно ужаться в три пульсации, а дальше тянуть на штатном антиграве, благо энергии в «Рулебое» под самую завязку. Запустив расчеты, Йири побрел в умывальню, отмокать и лечиться.
Так или иначе, поставленной цели он достиг: отвлекся и позабыл о страхе, о странностях с саркофагом и об Ангеле Смерти. Вопрос только в том – не слишком ли велика цена, уплаченная за забвение?
Курс реабилитации кистей рук занял время до первой пульсации. Расчет второго прыжка Йири пересидел, запершись в тесном циркулярном душе и борясь с искушением нюхнуть еще самую малость веселящего, чтобы прошла голова. Но ему хватило сил и ума сдержаться. Третьей пульсации он дождался уже вернувшись в рубку и заставив себя опустошить положенный тюбик рациона. После веселящего у Йири‑Йовази почему‑то всегда пропадал аппетит, на день‑другой, но организму требовалась пища, и он давился, но глотал питательное желе, обильно запивая соком. Жажда после веселящего, наоборот, обыкновенно обострялась.
К моменту, когда можно было запускать антиграв Йири практически ожил. Голова еще побаливала, но на это уже можно было не обращать внимания. Третий прыжок Йири‑Йовази специально запрограммировал так, чтобы вывалиться буквально на орбите у единственной обитаемой планеты Тау Хромой Черепахи, благо аппаратура икс‑привода Роя позволяла настолько тонкое позиционирование финишной сферы, что можно было экономить единичные мегаметры (приближаясь к человеческому миру пришлось перейти на их систему исчисления).
Он выпорхнул из‑за барьера никем, ясное дело, незамеченный. И сразу же запросил диспетчерскую службу:
– «Рулебой» вызывает следящую Тау Хромой Черепахи!
Говорил Йири‑Йовази, естественно, на интере.
Ему ответили с некоторой задержкой:
– Здесь следящая Тахче! Видим вас, «Рулебой»! Откуда вы, черт возьми, выскочили? Приборы не отслеживают вашего трека.
– И не отследят, – Йири даже напыжился слегка. – У меня тонкая техника.
– Видеозахват нужен?
– Нет, прошу транзитной остановки и скользящую визу на… сейчас соображу… На четыре земных часа.
– Ваше имя, подданство? И, если можно, раса?
– Йири‑Йовази, подданство Оа, оаонс. Примите данные…
Он воткнул в считыватель идентификационную карту и отослал все, что требовалось для посадки.
– Прием подтвержден… Черт возьми, Йири, откуда у вас бот Роя?
– Не ваше дело, – отрезал Йири. – Да и вообще‑то он не мой.
Йири‑Йовази нутром почуял замешательство диспетчера, и подумал, что визит к людскому миру на секретном, а значит очень желанном корабле может иметь кучу непредвиденных осложнений. Впрочем, стратегию высадки Йири уже давно обдумал, благо было время изучить возможности кораблика на пути к Морите Грифона.
– Вы хотите садиться на Тахче или на орбитальную базу? – справились со следящей.
– А на орбитальной базе я смогу найти и купить астрогационную аппаратуру? У меня тут неполадки.
– Конечно, сможете! Орбитальная база – это город, населением в полмиллиона. Там можно купить что угодно, вплоть до участка на любой из подконтрольных доминанте Земли планет.
– Понятно. Тогда я высажусь на базе.
– О'кей, ловите расчет финишного коридора. Вас примет сектор «Дельта», четвертый док…
– Я не поведу «Рулебой» к базе, – перебил Йири. – Прыгну в скафандре.
Следящая снова помедлила.
– Да? – с некоторой фальшью и немалой долей разочарования сказали ему. – Жаль, – и честно признались: – Было бы любопытно взглянуть на ваш корабль вблизи.
– Не сомневаюсь, – проворчал Йири. – Но босс мне башку оторвет, если я это допущу. Сами понимаете…
– Конечно, конечно! – несколько поспешнее, чем требовалось заверили со следящей. – Тогда вам разрешен финиш в пассажирской зоне, оранжевый шлюз. Действует маяк, не промахнетесь. Даю координаты пешеходки…
Пешеходкой на всех мирах назывался свободный от треков коридор. Запретная для кораблей и финишных сфер зона.
Йири поймал, тут же ввел данные в портативный комп‑астрогатор, и удовлетворенно гукнул:
– Порядок. До встречи, Тахче…
– База называется Орион, – поправили его. – Тахче – это планета.
– А, – сказал Йири‑Йовази. – Извините. Тогда, до встречи, Орион.
Он отрубил связь, напялил жилет скафандра, слинковался с компом на поясе, прогнал диагностику. Вернул в нагрудный карман идентификационную карту, на всякий случай добыл из торбы немного наличных – кто их знает, этих провинциалов, еще упрутся и не захотят работать со счетом на Оа или Файд‑Зегу. С них станется. Пристегнул к поясу плазменник, надеясь, что таможня на оружие прикроет веко. Или что там у людей? Кажется, тоже веко… И даже не одно на каждый глаз. Ну, тогда прикроет веки.
Осталось только запрограммировать «Рулебой». Он быстро вызвал нужную менюшку, настроил барьер‑сейвер, ввел парольный сигнал, повторил его для страховки и спрятал в другой нагрудный карман пульт дистанционного вызова, предварительно посадив его на тонкий поводок. Потом спохватился и задал расчет произвольного прыжка, куда угодно, чтобы при поспешном возвращении с Ориона можно было моментально уйти за барьер и оставить гипотетических преследователей не у дел.
Вот теперь, кажется, действительно предусмотрено все.
– Ну, – сказал он себе с воодушевлением, – удачи, Йири‑Йовази!
Шлюз выплюнул в околопланетный вакуум одинокую фигурку перевертыша спустя несколько земных минут. Матовая сфера «Рулебоя» на фоне тускло‑белых звезд и голубоватой громадины Тахче выглядела величественно и загадочно. Маневрируя движителями в башмаках, Йири‑Йовази убрался на безопасное расстояние, достал пульт и утопил кнопку «Прочь». «Прочь» было написано на интере – вероятно, Рой строил этот кораблик не конкретно для перевертышей, а вообще для антропоморфов. Для тех же людей, или шат‑тсуров. Сия телесная форма была для космоса весьма характерна.
Промелькнуло несколько мгновений, и шар «Рулебоя» исчез. Просто исчез, без всяких побочных эффектов. Он покинул трехмерное пространство, ушел за барьер, и остался там. Нельзя сказать «на некоторое время» – потому что за барьером времени нет. «Рулебой» просто выпал из бытия на нулевой отрезок времени. Когда Йири нажмет кнопку «Вернуться» на этом же пульте, «Рулебой» снова возникнет на этом же самом месте, и с точки зрения «Рулебоя» в момент исчезновения. Просто, и сложно одновременно. К примеру, Йири‑Йовази сумел бы ответить на вопрос: «Где сейчас „Рулебой“?» Наиболее точный ответ звучал как «Нигде». «Рулебоя» сейчас просто не было. А вот на вопрос: «Как это реализовано?» Йири ответить уже не смог бы. Но зато он совершенно спокойно пользовался этой возможностью, даже не зная, как она реализуется.
Итак, людишки с Ориона и Тахче теперь не доберутся до корабля Роя и до последней модели икс‑привода даже если выпрыгнут из собственных штанов. А самостоятельно вызвать «Рулебой» из‑за барьера они не смогут, даже если завладеют пультом. Нужно еще и пароли знать, и соответствовать молекулярной матрице, снятой с Йири‑Йовази. А для этого нужно быть – ни много, ни мало – самим Йири‑Йовази. И никаких исключений.
Отдав команду компу брать управление движителями, Йири расслабился и впал в блаженное состояние полета. Далеко впереди‑выше сияла звездочка чуть ярче остальных – орбитальная база Орион. Комп влек Йири к ней по широкой дуге, маневрируя к зоне пешеходки.
Сначала Йири никак не ощущал движения – звездочка Ориона совершенно не меняла внешнего вида. Только когда она распалась на несколько отдельных огоньков и обрела зримый объем, стало заметно, что Йири к ней приближается. Шлюзы и внешние эллинги базы были ярко подсвечены, причем не только астрогационными огнями.
Внешне база имела вид громадного двояковыпуклого диска. Йири подлетал к ней почти точно с ребра. Скоро диск разросся и закрыл полнеба, огни базы продолжали распадаться на отдельные источники света. Оранжевая зона располагалась недалеко от края – Йири слегка подкорректировал собственный курс. Вручную, ненадолго отключив комп от управления движителями.
Очень скоро Йири уже казалось, что он падает на огромную плоскость. Шахта оранжевой зоны была похожа на распахнутую пасть, готовую проглотить любого неосторожного. Йири ждала именно эта участь – быть проглоченным. Но он надеялся, что переварить перевертыша ей не удастся.
В шахте Йири сманеврировал и сунулся в первый же распахнутый шлюз. Мягко накатила тяжесть – начала действовать искусственная гравитация базы Орион. Йири встал на ноги. Внешние створки шлюза медленно закрывались. Едва они сомкнулись, включили продувку. Йири чуть не сбило с ног потоком воздуха, но он устоял на ногах. Кратковременная буря в шлюзе быстро улеглась; Йири облучили и продезинфицировали. Все. Теперь он готов предстать перед местными таможенниками.
Плавно отворилась внутренняя створка. За ней обнаружился короткий коридор, выводящий в перегороженный пополам зал. За перегородкой сидели люди в форме, одинаковые, словно сошедшие с конвейера.
Йири всегда казалось, что униформа нивелирует личность. Стоит ее надеть, как сразу перестаешь быть самим собой, а становишься одним из многих винтиков в неизвестно чьем механизме.
– Добро пожаловать на Орион, – сказал Йири ближайший таможенник. – Это вам нужна скользящая виза на четыре часа?
– Мне, – подтвердил Йири, вынимая идентификационную карту.
Процедура выдачи визы заняла несколько мгновений.
– Напоминаю, что если вы по какой‑либо причине пожелаете продлить визу, пошлину можно будет уплатить в любом месте, где установлен считыватель. В магазине, например, или в переговорном пункте.
– Спасибо, я знаю, – вежливо сообщил Йири. – Это не первый мир, который я посещаю.
Вернув карточку в карман, Йири отключил питание скафандра и незримая оболочка, отделяющая его от всей остальной Вселенной, исчезла.
Воздух базы Орион был сухим и лишенным запахов. Кислорода в нем было меньше, чем на Оа, но Йири привык к вечному недостатку кислорода. Поэтому дыхательный тракт его беспрерывно пребывал в метаморфированном состоянии.
Йири миновал еще один шлюз, и оказался в свободной зоне.
Над головой сияли звезды, и виднелся краешек Тахче, освещенный невидимым с этой точки солнцем. База напоминала обычный для любого из обитаемых миров город. Йири‑Йовази стоял на тротуаре спиной к шлюзу, откуда только что вышел. Перед ним раскинулась самая обычная улица – с прохожими, стилизованными под старину осветителями, редкими экипажами наземного типа – под силовым колпаком не слишком‑то разлетаешься. Прохожих и экипажей было мало. Куда меньше, чем Йири привык видеть на улицах.
Он свернул направо, и некоторое время шел вдоль глухой стены. Потом стена сменилась витриной, за которой виднелись не то настоящие манекены в разнообразных одеждах, не то искусно сотворенные голограммы – во всяком случае, источника изображений Йири не углядел.
Вскоре Йири увидел то, что ему было нужно: на противоположной стороне улицы цвела реклама технического магазина. Магазин назывался «Эльдорадо» – по крайней мере, знаки интера на красочной вывеске над входом складывались именно в это слово.
Едва Йири вошел, к нему устремился менеджер – невысокий щуплый человек с двумя пучками волос под носом. Йири напрягся, и вспомнил, что это называется «усы».
Давно Йири не встречал людей (если не считать, конечно, убитого на астероиде военного).
Менеджер, вероятно, издали принял Йири за человека. Когда же понял, что покупатель не человек, удивленно приподнял брови. Тем не менее он вежливо поздоровался, и поинтересовался чем может помочь.
– У меня сломался привод в системе наведения. Дисковый, вот такой, – как можно небрежнее объяснил Йири. – Я хотел бы купить новый.
– Сломался? – переспросил менеджер с легким удивлением.
– Сломался, – вздохнул Йири. – Я на него ружье уронил.
Менеджер странно взглянул на Йири. Возможно, он не поверил, но в конце‑концов ему было все равно, лишь бы покупатель остался доволен.
– Рекомендую вот эту модель. Совместима со всем стандартами оптических записей, с интерфейсом большинства производителей астрогационного оборудования. И она не сломается, даже если вы вздумаете выстрелить в нее из ружья…
– Прекрасно, – прервал излияния продавца Йири. – Беру. Сколько денег?
– Совсем недорого, уважаемый. Тридцать восемь пангала. Плюс три если возьмете с комплектом переходников. У вас чьей работы компьютер? Наш, человеческий?
– Нет. У меня компьютер работы Роя.
Продавец снова недоверчиво уставился на Йири.
– Роя? Тогда вам обязательно нужны переходники.
– Заворачивайте, – милостиво согласился Йири. – Кредитка Оа вас устроит?
– Конечно.
Расплатившись, Йири стал обладателем красивой разноцветной коробочки.
– Заходите еще, уважаемый, – пригласил менеджер.
– Вряд ли, – сказал Йири. – Я здесь первый, и, скорее всего, последний раз. Если бы не этот долбанный драйв‑привод – никогда бы сюда не сунулся.
Если продавец и обиделся, то сумел это скрыть. Обитатели захолустья обыкновенно остро реагируют на подобные заявления чужаков.
Из отведенных визой четырех часов Йири потратил всего треть часа. Оставался целый вагон времени. Вспомнив о злополучном грузе на борту «Рулебоя», Йири вдруг поймал себя на мысли, что совершенно не торопится вернуться на корабль. Он шагал по узкому тротуару, машинально убирая плечо чтоб разойтись с редкими встречными аборигенами, и думал – куда бы податься в оставшееся время. Решил зайти в первый же встречный ресторанчик и просто посидеть.
Хвоста он засек уже на ближайшем же повороте.
Невзрачный человечек в неопределенного цвета одежде – будь на «улице» больше народу, Йири‑Йовази ни за что не обратил бы на него внимания. Он был единственным, кто свернул там же, где и Йири.
«М‑да, – озабоченно подумал перевертыш. – Надо, пожалуй, позабыть о ресторанчиках и уносить отсюда ноги подобру‑поздорову. Дежурный со следящей наверняка разболтал, что явился некто на корабле Роя…»
Вдали от метрополий обычно процветал закон ствола: кто сильнее, тот и прав. Йири наконец осознал насколько рискует, разгуливая по чужой территории.
Он ускорил шаг – тип следовал за ним, как привязанный. К счастью, он был один – хотя, остальные могли ловко скрываться. Идти по соседним улицам, к примеру. Главное, чтобы кто‑то все время держал добычу в поле зрения.
К таможенной конторе Йири прошел другим путем, и, не задерживаясь, направился к стойкам. Чиновник, который пропускал Йири на Орион даже не успел смениться.
– Что, уже возвращаетесь?
– Да. Вот, купил все, что нужно. Я спешу вообще‑то…
Чиновник понимающе кивнул, делая отметку об убытии. Спрятав карту в карман, Йири оглянулся – хвост торчал посреди зала, даже не делая попыток скрыться. Он смотрел прямо на Йири – не то растерянно, не то зло.
Довольно гукнув, Йири‑Йовази активировал поле скафандра и шагнул к ближайшему свободному шлюзу. Почти бесшумно отворилась створка, а когда из камеры откачали воздух, Йири вообще перестал что‑либо слышать.
Миг, и движители понесли его прочь от чужой орбитальной базы. На всякий случай Йири дал полную мощность и стал удаляться с полуторной перегрузкой.
Как и ожидалось, его сканировали. Комп на поясе предупреждающе ткнул Йири.
«Рановато они… – подумал перевертыш. – Надо подальше отвалить…»
Скорее всего, за Йири вышлют бот или катер. Может быть, даже военный. Да только все равно Йири всех опередит.
Потянув за поводок, он вызволил из кармана пульт и велел «Рулебою» вернуться. Матовый шар возник тут же, словно по мановению невидимого волшебника. Соткался из пустоты, обрел объем и целостность. И даже шлюз начал открываться – счет пошел на мгновения.
Преследователей Йири так и не успел заметить – юркнул в шлюзокамеру, раскрыл внутреннюю створку едва внешние успели загерметизироваться, ощутил упругий толчок воздуха и поспешил в рубку.
«Рулебой» готов был прыгнуть в любой момент. На обзорнике‑моделяторе в серой искорке корабля Роя тянули сразу четыре красных точки. Гравитационный гигант – несомненно, база Орион – оставался за границей сканируемой зоны, но его присутствие ощущалось буквально во всем – в траекториях преследователей, в дрейфе самого «Рулебоя».
– Слабаки вы против моей техники! – надменно сказал Йири, и отдал системе приказ прыгать. Тот факт, что техника была, строго говоря, не его (по происхождению – Роя, по принадлежности – хозяйская), Йири‑Йовази ничуть не смущал.
Сфера «Рулебоя» ушла за барьер, оставляя преследователей не у дел. И это был как раз тот случай, когда отследить трек не смог бы никто в этой вселенной. Ну, может быть, кроме инженеров самого Роя. Раз сумели построить такой привод, наверное, и следить за ним умеют?
Но насчет последнего Йири‑Йовази мог и ошибаться.
Он глядел на постепенно тающие в объеме моделятора точки – чужие корабли. И жалел, что не может сказать им «Йовази», по‑настоящему, по‑своему, одновременно с удачным залпом.
«Если Хозяин еще раз доверит мне этот кораблик, – решил Йири‑Йовази, – попрошу, чтобы на него установили какое‑нибудь орудие. Желательно помощнее…»
С этими бодрящими мыслями он распаковал покупку. Привод был почти такой же, как и разбитый. Йири установил его на штатное место, подключил, загрузил диск и подмонтировал к системе наведения. Компьютер принялся бодро перелопачивать данные.
– Работает! – удовлетворенно гукнул Йири. – Кажется, выкрутился…
Все‑таки, он изрядно рисковал, высаживаясь в Скоплении Хромой Черепахи. Но теперь – риск позади.
Мимоходом Йири снова подумал, что заодно отвлекся от видений и странностей с саркофагом.
Вскоре система сигнализировала, что новый курс обработан, трек проложен, и можно начинать первую пульсацию. Йири поспешил подтвердить старт, даже не потрудившись просмотреть трек. Даже не задумавшись – а куда, собственно, собирается прыгнуть ладный и безотказный кораблик Роя?
На беду Йири‑Йовази техника супернасекомых не нашла ничего лучше, как использовать недавно использованные данные еще раз. А именно – гравитационную карту окрестностей Тау Хромой Черепахи, ибо случайный прыжок‑бегство от Ориона «Рулебой» совершил практически точно в противоположную сторону от намеченного Хозяином курса. А теперь – возвращался.
Небольшой по меркам военных Тахче шарик был засечен сразу же по появлении из‑за барьера. Волею случая «Рулебой» финишировал в пределах досягаемости оружия боевого спутника. И некоторое время даже он не мог покинуть зону поражения – пока просчитывались поправки ко второй пульсации.
Военные Тахче медлить не стали. Они сразу дали залп. Смертоносная для всего живого волна метнулась к «Рулебою».
Йири‑Йовази, еще не отошедший от легкой эйфории после успешного бегства, вдруг почувствовал неясный холодок в груди. Он резко вскинулся в кресле, и мгновением позже обернулся к выходу из рубки.
У выхода стоял Ангел Смерти. В желтых одеждах. С водяными часами в одной руке, и девятилучевой звездой – в другой. Безмолвный и неподвижный.
Перевертыш‑оаонс Йири видел его уже в третий раз за очень короткое время.
В тишине рубки, под еле слышный шелест привода, Йири разобрал полувздох‑полуслово:
– Йовази…
Что значит – «Прощай».
И в этот миг импульс со спутника достиг «Рулебоя».
Корабль Роя имел кое‑какую защиту, но чтобы полностью заслонить экипаж от импульса такой мощи у него просто не хватило энергии. Поэтому Йири‑Йовази успел понять, что умирает.
Ангел Смерти подождал, пока то, что еще совсем недавно было живым существом, не замрет на полу рубки комком безмозглой протоплазмы, и медленно растаял.
Он не умел долго существовать вне иллюзий тех, кому являлся.

Этап шестой: Павел Неклюдов, Homo, Тау Хромой Черепахи – Рой‑72.
Момент гибели Йири‑Йовази.

– Да вы с ума посходили! – разорялся генерал Титаренко. – Кто отдал команду стрелять?
– Дежурный, капитан Седых.
– Какого хрена?
– Но генерал, этот корабль ускользнул от нас… И вдруг вернулся… Мы не можем отслеживать его треки… Вдруг бы он опять ушел за барьер?
– А вдруг это другой корабль? Вдруг это Рой? Да нас на атомы разнесут, если мы напали на Рой, понимаешь это, капитан, или нет?!
– Господин генерал, это тот самый корабль. Мы поставили метку перед его уходом.
– Ага! Вы еще скажите, что успели считать метку до залпа!
– Виноват, господин генерал… Метку мы считали после залпа. Но это тот корабль. Значит, мы рисковали не зря. И у нас в руках теперь корабль Роя, оборудованный последним икс‑приводом.
– По десять суток ареста всей вахте, – отрезал генерал. – И радуйтесь, потому что вам еще повезло… Раздолбаи, вашу мать…
Генерал подумал, что десять суток ареста – рай по сравнению с тем, что устроит ему командующий. Это здесь, на Тахче генерал Титаренко царь и бог. Однако колония есть колония, она зависима от метрополии, и если генштаб на Селентине решит, что Титаренко провинился… Плохо, в общем, будет.
Подумав некоторое время, генерал вызвал капитана малого крейсера «Вагрант».
– Семен? Титаренко… Вот что: возьми‑ка ты э‑э‑э… добычу сегодняшнюю в тактический трюм, погрузи исследователей, и уберись куда‑нибудь к черту на рога в рэндом‑режиме. Чтоб даже я не знал – куда. И пока привод не отмонтируют – сиди тихо, как мышь в норе. Даже тики не отдавай на следящую. Разумеешь?
– Разумею, господин генерал, – отозвался Семен Куксевич, самый молодой капитан эскадры, приданной Тахче. – Пока, кстати, все тихо, на ключевых станциях Роя не отмечено особой активности.
– Ее и не отметят. Просто у Черепахи вынырнет флот. Как всегда без предупреждения. И полетят из нас перья…
– Исследовательскую группу подбирать с Ориона? Или с поверхности?
– С Ориона. Там, кстати, не только наши, есть и гражданские. Пожестче с ними, никаких сеансов с семьями, никаких писем и видеомостов.
– Есть. Разрешите выполнять?
– Выполняй…

В результате именно этого диалога Павел Неклюдов, специалист‑ксенотехник, был поднят с постели на три с половиной часа раньше обычного. Верещал не будильник, как ему спросонок показалось, а модуль экстренной связи. Все еще во власти дремотного полуреального состояния, Павел нашарил клавишу ответа.
– Полундра, Паша, – сказал модуль голосом Шеманихина. – Командировочка. На сборы пятнадцать минут, за тобой послали ослика. Из вещей бери только приборы, ну, и тревожный чемодан, конечно.
– А чего стряслось‑то? – Павел сразу пробудился и сел на койке, коснувшись ступнями холодного пола. – Только вкратце.
– Шарик Роя вернулся. Ну, наши вояки по нему сразу нейтронщиной и долбанули. Почти час уже торчит в нашей зоне и драпать не собирается. Рядом уже «Вагрант» вьется и техничек целая туча. По‑моему, на нас повесят взлом охранных систем и запоров, а потом, скорее всего, и корабельный комп. Ты вставай‑вставай, – поторопил Шеманихин. – Пятнадцать минут – это не так много.
– Ладно, не сикутись. Встаю, – буркнул Павел и побрел в сторону удобств.
В дверь стали ломиться минут через семь‑восемь, когда он уже в штанах и кроссовках, согнувшись, стоял у рукомойника и чистил зубы. Со щеткой в зубах Павел пошел открывать. Молоденький сержант военно‑космических сил бодро сунул руку к козырьку кепи:
– Сержант Угрюмцев, господин техник! Ваш ослик внизу! Путевые введены, просто запускайтесь, и едьте!
– Шпашипо! – не вынимая изо рта щетки поблагодарил Павел. – Шейшаш!
Сержант радостно убежал, а Павел вернулся к рукомойнику.
Еще через две с половиной минуты полностью одетый Павел Неклюдов спускался в лифте на транспортный уровень. В руке у него имелся тревожный чемоданчик, на плече – спортивная сумка радикально‑алого цвета.
Ослик действительно ждал у входа в жилой сектор. Пристроив вещи на багажнике, Павел оседлал ослика, запустил двигатель и включил режим авто.
Все. Теперь даже за руль можно не браться. Ослик бодро покатил вперед, по вложенному в память маршруту.
До ближайшего шлюза было рукой подать – техников, которые сотрудничали с военными, специально так селили. Чтобы чуть что – и мгновенно на взлет, на задание…
Откровенно говоря, подобный вызов на памяти Павла случился впервые. Впервые за семь… Хотя стоп! Какие семь? Уже почти восемь (идет же время!) лет. Ну, если не считать ежеквартальных учебных тревог.
Вот смешно: во время учебных тревог «задание» всегда хранится в тайне и сообщается только когда тревожные группы занимают штатные места в кораблях и имитируется старт, полет и собственно задание.
При первом же реальном (не боевым же его называть?) вылете суть задания Павлу сообщили буквально в первые секунды. При вызове.
Смешно. Разучились воевать люди. Разучились.
А ведь когда‑то умели. Когда‑то вооруженные древними пукалками люди больше стандартных суток отражали атаки чужих. На планете Волга, двести лет назад. А потом так встряхнули флот чужих, что тем ничего не осталось, кроме как принять людей в Союз. Павел прекрасно знал историю событий у Волги, поскольку его предки жили именно там. И впоследствии его пра‑пра‑прабабка вошла в команду легендарного звездолета Ушедших.
Пра‑пра‑прабабку звали Вероника Стародумова, и она была навигатором в вахте Михаила Зислиса – личности, известной любому человеку. Павел вволю наслушался семейных преданий, позже научившись вычленять реальные факты и события из обросших небылицами баек. Но даже со скидкой на поздние напластования, дань фантазии рассказчиков‑предков, было ясно, что события у Волги и противостояние корабля Ушедших объединенному флоту Союза – события более чем неординарные, и что в результате этих более чем неординарных событий история Галактики сложилась именно так, а не иначе.
Для людей существующий расклад получился самым выигрышным. Впрочем, Павлу хватало ума, чтобы не слишком доверять распространенному мнению: сравнивать все равно было не с чем. Да, ему тоже КАЗАЛОСЬ, что люди выиграли. Но сие еще не значит, что все не могло сложиться еще удачнее.
Шеманихин уже был в накопителе – разговаривал о чем‑то, по обыкновению горячо жестикулируя, с долговязым лейтенантом‑финном, носящем на редкость непроизносимую фамилию. Павел про себя называл финна Опохмеляйнен за то, что у него всегда можно было незадорого разжиться казенным спиртом.
– Привет, – поздоровался Павел.
– Привет, – ответил Шеманихин и умолк. Жестикулировать он тоже перестал.
– Terve, – отозвался Опохмеляйнен, но как‑то вяло. Видно, Шеманихин даже его, законченного флегматика, успел утомить.
– Привет, ребята, – Павел кивнул группе парней‑физиков, зевающих у пока закрытого шлюза.
Физики, не переставая зевать, поздоровались.
– Что тут у нас? – Павел решил занять Шеманихина, потому что тот, вроде бы, снова навострился насесть на несчастного лейтенанта.
– Короче, – зашептал Шеманихин, – помнишь утренний шухер, когда со следящей капнули, будто приперся перевертыш на корабле Роя? Ему даже на хвост толком сесть не успели – он заглянул в какую‑то лавчонку, купил драйв‑привод под оптические диски нашего стандарта и тут же убрался.
– А что ж его у корабля не спеленали? – поинтересовался Павел.
– А он и не стыковался. Оставил корабль чуть в стороне, сам дотянул на пешеходке, а корабль, зараза, за барьер услал. А потом, когда снова на пешеходке покинул Орион, вызвал. Причем, совсем в другом месте. Опередил он наших вояк, ненамного, но опередил. Сам знаешь, техника Роя за барьером недоступна… Единственное, что успели – это подвесить изотопную метку к обшивке.
– И что, у него хватило глупости вернуться?
– Именно так. На следящей все с кресел попадали, когда он вернулся. Кто‑то из вояк спутниковой вахты сгоряча саданул нейтронным импульсом, причем мощность дал фактически предельную. По‑моему, на борту даже бактерии не выжили, если они там были. Проверили метку – оказался утренний визитер.
– Так стреляли до того, как считали метку? – удивился Павел.
– Ага.
– Идиоты, – вздохнул Павел. – Ты не знаешь, почему военные такие идиоты?
Шеманихин осклабился:
– Знаю! По умолчанию.
Опохмеляйнен искоса взглянул на него, но смолчал.
Тем временем прибывал народ; отворили шлюз и стали всех из накопителя перегонять в пристыкованный к пирсу транспортный бот.
Исследователей насчитывалось двадцать шесть человек; ксенотехников среди них было двое. Шеманихин и Неклюдов. Остальные представляли официальную науку, общую. И только они двое специализировались на чужих технологиях. В частности, специальностью Павла Неклюдова была техника свайгов и Роя. Правда, специалист по технике Роя от любого другого инженера‑техника отличался только тем, что не мог питать беспочвенных иллюзий и точно знал, что людям о технике Роя неизвестно абсолютно ничего. Рой делал свои машины по принципу черного ящика. Будучи вскрытыми, машины Роя работать прекращали, а иногда и самоуничтожались.
– И что теперь? Согнали нас и думают, будто мы им раскусим секрет икс‑привода? – продолжал допытываться Павел, уже сидя в кресле бота.
– Конечно, – Шеманихин в соседнем кресле всплеснул руками. – Икс‑привод Роя нам в руки еще не попадал.
Павел задумчиво пожевал губами:
– Так говоришь, на этом корабле прилетел перевертыш?
– Ага.
– Хм… Странно, – Павел действительно был удивлен. Он не помнил, чтобы Рой сотрудничал с расой перевертышей. До сих пор Рой ограничивался официальными контактами только с высшими расами – а'йешами, свайгами, азанни, цоофт и в какой‑то мере – людьми. Но с людьми – в меньшей степени, нежели с давними партнерами по Союзу. Бывших сателлитов высших рас Рой с завидным постоянством игнорировал, предоставляя контактировать с ними остальным. Собственных сателлитов – расу сенахе – Рой прекратил опекать по‑старому сразу же после вступления в Союз людей, и оставил сенахе барахтаться в разросшейся до размеров Галактики помойке самостоятельно. Те побарахтались, и, в общем, выплыли: ныне они, вместе с дрра, считались одной из самых благополучных и перспективных молодых рас.
Бот стартовал с еле ощутимым ускорением – почему‑то на военных кораблях вечно барахлят гравикомпенсаторы. Или военные сознательно настраивают их не на полную компенсацию, а на частичную. Чтобы не терять ощущение движения, что ли? Кто‑то из пилотов говорил Павлу, что полная компенсация только мешает. Придает ощущение ненастоящести полета.
Возможно.
– Странно это все, – вздохнул Шеманихин. – Перевертыш на корабле Роя. Прилетает к нашей колонии, прекрасно сознавая, что на него будет спущена целая свора охотников; зачем‑то покупает драйв‑привод, потом благополучно уходит от своры… и возвращается прямо смерти в пасть. Что‑то тут нечисто.
– Думаешь, Рой устроил мелкую провокацию?
– Не обязательно мелкую. Рой, Паша, это штука, о которой мы знаем только то, что ничего о ней не знаем.
Неклюдов усмехнулся – слова Шеманихина совпали с его недавними мыслями чуть ли не дословно.
– Я не вижу смысла в подобной провокации, Виталик. Рой никогда не стремился развязать военные действия. Напротив, есть масса примеров, когда только неожиданное вмешательство Роя гасило возможные конфликты. Вспомни столкновение дрра и Верхней Затененной. Если бы не явился боевой астероид Роя и не предупредил, что едва будет произведен хотя бы один выстрел, эскадра дрра и обе Затененные отправятся за барьер навечно. И даже хитрая дипломатия азанни не возымела тогда последствий. А уж на что способны дипломаты азанни, не тебе рассказывать.
– Да помню я, – Шеманихин, казалось, несколько приуныл. – Хотя, может оказаться, что наши муравьишки вовсе не стремятся развязать войну. Может, им нужен козырь в игре с Землей: дескать, вон что ваши братцы с Хромой Черепахи творят. Пожалте компенсацию…
– Не смеши, – фыркнул Павел. – Чем может Земля расплатиться с Роем? Отходами?
– Да мало ли… Шеманихин неопределенно пошевелил пальцами. – Энергией, например.
– Рой оперирует ресурсами на порядок‑другой большими. Не станет он ради крох портить отношения с Землей. Мы слабее, но нас больше. И Рой это прекрасно знает.
Бот шел на досветовой, и ускорение все не спадало.
– Мы что, прыгать не будем? – спросил Павел, вертя головой. Пассажиры вели себя как при перелете с Ориона на Тахче – кто‑то переговаривался, кто‑то смотрел новости, кто‑то сосредоточенно колотил по клавишам путевых терминалов, кто‑то дремал, откинувшись в кресле, давешние ребята‑физики азартно резались в чет‑нечет, чем Неклюдова буквально умилили.
Никого особо не волновали маневры Роя. Никого особо не волновал погибший перевертыш. Эксперты‑исследователи просто ждали возможности отработать положенные за вылет на задание премиальные, и вряд ли кто‑нибудь собирался на отработке слишком усердствовать.
Рутина.
«Кстати, – подумал Павел. – Неизвестно еще, погиб тот перевертыш или нет. Может, там на борту вообще никого нет.»
Шеманихин, видимо проследив за взглядом Павла, снова поддакнул в унисон мыслям:
– Да‑а‑а‑а… Народ расслабляется. Одни мы с тобой, идиоты, озабочены судьбами Галактики.
Павел усмехнулся:
– Не обращай внимания. Из ксенотехников тут только мы, а как относятся к чужим остальные – всем прекрасно известно.
Павел знал, что наиболее точный ответ на этот вопрос – никак не относятся. До лампочки остальным чужие. И обратное тоже большею частью справедливо.
– Ну и ладно, – Павла убаюкало постоянное легкое ускорение, и он протяжно зевнул. – Что зря теоретизировать. На месте все прояснится. Давай‑ка, брат, поспим, а то вояки наши, точно тебе говорю, будут требовать сверхурочных работ. Не разоспишься.
– Давай, – скрепя сердце согласился Шеманихин. Видно было, что ему очень хочется поболтать.
Павлу действительно удалось заснуть, почти сразу.
Разбудил его финишный толчок – бот пристыковался к большому кораблю и, опять‑таки по военной традиции, об удобстве пассажиров пилоты заботились мало. Когда бот ткнулся в конец стыковочного хобота, всех основательно встряхнуло.
– А… – Павел вскинулся, и тут же вспомнил где находится. – Что, уже?
– Уже, – подтвердил Шеманихин, отстегиваясь.
Бот опять‑таки без всякой компенсации разгерметизировали: уши заложило из‑за изменившегося давления. У открытого шлюза возник щуплый темнокожий лейтенантик.
– Господа ученые! – провозгласил он неожиданно зычным басом. – Прежде чем вас препроводят в жилой сектор, к вам хотел бы обратиться капитан «Вагранта» полковник Семен Куксевич. Следуйте, пожалуйста, за мной.
Шеманихин еле слышно проворчал:
– Надо же! Наши вояки выучили слово «пожалуйста».
Павел не ответил на язвительное замечание коллеги. Он просто выудил из‑под сидения тревожный чемоданчик и достал из верхнего багажника свою ультракрасную сумку.
«Значит, мы на „Вагранте“, – подумал он. – И, наверное, „Вагрант“ немедленно прыгнет куда‑нибудь в укромный угол, с глаз долой. А потом еще раз. И еще – для верности. А возможно, что он будет беспрерывно прыгать. И это было бы самым умным, но – увы! – не стопроцентно безопасным решением.»
Крейсер совершил пульсацию еще до того, как исследователи дошагали до малого конференцзала. Странный миг раздвоенности представлялся не то смертью, не то перерождением. Павла всегда терзали сомнения – а он ли возникает вместе с кораблем в финишной сфере? Не абсолютная ли копия? Это казалось страшным и логичным. Оригинал исчезает, а копия, которой раньше просто не существовало, начинает считать себя истинным Павлом Неклюдовым. Хотя на самом деле настоящий Павел Неклюдов давным‑давно канул в небытие после первого же в жизни икс‑перехода.
Единственное, что утешало Павла – это мысль, что за пару лет человек полностью меняет атомарный состав тела. То есть, фактически становится собственной копией. Но тут хоть соблюдается постепенность. А икс‑переход – мгновенен.
Вещи исследовательской группе предложили оставить в холле перед залом.
Капитан «Вагранта» оказался кряжистым краснолицым мужчиной лет тридцати пяти. Он словно бы состоял сплошь из прямых углов: квадратное лицо, квадратная челюсть, широченные обрубленные плечи. Квадратными были даже носки его офицерских туфель. При виде этого геометра притихли все, включая неугомонных физиков.
Павел и Шеманихин уселись с самого краю, поближе к выходу.
– Господа! Позвольте поприветствовать вас на борту крейсера «Вагрант».
Павел никак не мог отделаться от впечатления, что капитан не произносит речь, а строит из оброненных квадратных слов невидимую стену.
– Приказом командующего вооруженными силами Тахче генерала Титаренко на борту введено чрезвычайное положение. Каждому из вас приготовлены индивидуальные пакеты с заданием, которые будут вручены немедленно. Не буду распространяться о сути предстоящей работы: все, наверное, и так в курсе. В наши руки попала стратегически важная технология чужих и нам предстоит совершить попытку постичь принцип, на котором базируется функционирование трофея.
Шеманихин немедленно фыркнул:
– Могли бы мы были в состоянии постичь принцип, давно бы уже строили собственные приводы…
– Не пыли, Виталий, – одернул его Неклюдов.
– Итак… – из‑за спины Куксевича вынырнул майор с изможденным лицом и вывалил на столик из архаичного саквояжа груду пластиковых конвертов. Капитан взял верхний. – Группа физики измененных состояний… Виктор Пасулько.
Один из физиков встал, ему передали конверт.
– Андрей Черкасов…
По рядам пополз второй конверт.
– Ференц Сантор…
Третий.
– Баграт Сайретдинов…
– Владимир Васильев…
– Майкл Кирьякиди…
Конверты расползались по залу.
– Инженерно‑техническая группа. Рейнер Иствиг…
– Ольга Чусовитина…
– Манфред Кальтц…
– Ксенотехническая группа. Виталий Шеманихин…
– Павел Неклюдов…
Конверт был почти невесомым, и Павлу показалось, что основной вес приходится на здоровенную сургучную печать. Эта печать почему‑то вызвала у Павла умиление и смутные ассоциации с ямщиками, голубиной почтой и плывущими по океанам бутылками с паническими записками внутри.
Из принципа он решил, что вскроет конверт не раньше, чем попадет в свою каюту.
Справедливости ради стоит отметить, что военные умели не тратить время попусту. Едва конверты были розданы всем двадцати шести исследователям, уже знакомый темнокожий лейтенант деловито пригласил «следовать к местам размещения».
Видно было, что лейтенант просто автоматически повторяет загодя вызубренные фразы, давно уже не пытаясь вникнуть в их смысл. В принципе, подобный автоматизм в авральных ситуациях давал великолепные результаты.
Каюты им отвели двухместные. Естественно, Шеманихин и Неклюдов расположились вместе.
Павел уронил на пол сумку и бережно поставил чемоданчик между узкой койкой и тумбочкой.
– М‑да. Как они тут живут… – протянул Шеманихин с разочарованием в голосе после того, как огляделся.
– А ты что хотел? Крейсер, – пожал плечами Павел. – Экономия свободного места. Спасибо, что хоть сортир за стенкой, а то могли бы прямо тут…
Шеманихин хмыкнул. Павел, тем временем, неумело сломал печать и, чертыхаясь, кое‑как вскрыл конверт. Внутри оказался один‑единственный лист тонкого пластика с текстом частично отпечатанным, частично написанным от руки.
«Исследователю группы „Омега“ Павлу Неклюдову.
Совершенно секретно. Данные сведения не могут быть разглашены ни при каких обстоятельствах. Нарушение подпадает под «Закон о нарушении технологической подписки» и карается смертным приговором, независимо от мотивов.»
«Нарушение подпадает под закон о нарушении… – фыркнул Павел. – Стилисты хреновы…»
«Вам вменяется в обязанность принять участие в организованных старшим группы ксенотехники Виталием Шеманихиным исследованиях трофейных механизмов и устройств, обнаруженных на борту скаута Роя. Успешное выполнения задания имеет колоссальное значение для всего человечества.
Генерал Титаренко.»
Размашистая подпись.
Ниже:
«Первоочередной задачей группы ксенотехники, равно как и остальных групп, является попытка осмысления физических и технологических принципов работы икс‑привода конструкции Роя.
Данный документ по прочтении уничтожить.
Начальник разведки эскадры Тахче полковник Надточий.»
Вторая подпись, уже не размашистая, а каллиграфически выверенная, как у прилежной школьницы.
– Не пойму, на кой черт нам это вручили, – сердито воскликнул Шеманихин. – У тебя такая же полова, как и у меня?
– Не сомневаюсь, – вздохнул Павел и взглянул на часы. – Пошли, наверное.
Пять минут из отведенных на поселение десяти уже истекли. А надо было еще успеть спровадить пластиковые листы вместе с конвертами в лапшерезку и вернуться в центральный корабельный ствол.
Спустя пятнадцать минут исследовательская группа в полном составе стояла перед трюмными шлюзами. В принципе, Павел знал, что увидит там, внутри. Матовую сферу метров тридцати‑тридцати пяти в диаметре.
Ее он и увидел. Ее, и еще пропасть самой различной аппаратуры. Целые стойки, сплошные, почти без просветов. И кое‑где – столы с мобильными терминалами. А посередке импровизированного исследовательского центра – купол мощного многопотокового процессора.
– Ого! – оценил Шеманихин, озираясь на Павла. – Я и не знал, что на крейсерах есть такие.
– Да, небось, только погрузили. Таких на Орионе, если не ошибаюсь, два: в колониальной разведке и у спасателей.
– Вы не ошиблись, господин техник, – сообщил грузный, чересчур грузный полковник, показавшийся из‑за стойки с аппаратурой. – Таких процессоров на Орионе действительно два. Точнее, сейчас один, тот, который в разведке. А второй – перед вами.
Лицо у полковника было одутловатое, цвет лица – до странности нездоровый. Как у хлебного шарика, который долго мяли в немытых потных ладонях.
«Господи! Не может, что ли, реабилитацию вовремя пройти?» – с неожиданной неприязнью подумал Павел. Но вслух, понятно, не произнес ни слова.
– Итак, господа, позвольте сначала представиться. Полковник Надточий, начальник эскадренной разведки Тахче. Честь имею.
Перед вами то, что неожиданно – я не собираюсь надувать щеки и пытаться вас дезинформировать – совершенно неожиданно попало нам в руки. Малый скаут работы Роя. Совершенно точно известно, что он оборудован икс‑приводом последней модели, тем самым, что минует барьер без малейших нарушений метрики и возмущений гравитационных полей. Все прекрасно знают, что такие приводы может производить только Рой – остальные союзники из высших рас пользуются предыдущей моделью. Нам предоставилась счастливая возможность разгадать секрет этого привода. Обладание им неизбежно возымеет самые благоприятные последствия для колонии Тахче и доминанты Земли в целом.
В вашем распоряжении любая доступная аппаратура. Вы специалисты – каждый в своей области. Надеюсь, что общими усилиями мы преодолеем все трудности на пути к успеху. Ну, а теперь не смею мешать. С любыми вопросами и просьбами обращаться к моему ординарцу – лейтенанту Хардуэю.
Щуплый темнокожий проводник сделал шаг вперед и кивнул. Фуражка у него на макушке даже не шевельнулась, словно была приколочена гвоздями.
– Напоминаю, что понятия «рабочий день» для исследовательской группы временно не существует, ибо время работает против нас – неизвестно, что предпримет Рой, который не любит терять скауты и делиться технологическими секретами. Удачи, господа. Удачи всем нам.
Полковник Надточий более не произнес ни слова. Нахлобучив фуражку (побольше чем у ординарца и с ярким околышем), он направился прочь, и на пути к трюмному шлюзу не обернулся ни разу.
Лейтенант Хардуэй просто отошел в сторонку, уселся за отдельный столик с терминалом и немедленно налег на клавиатуру.
Двадцать шесть исследователей остались у сферического корабля. Коллективный разум. Один на один с порождением разума чужих.
– Итак, коллеги, – провозгласил Виктор Пасулько, руководитель группы физиков, академически всплеснув руками. – Нас бросили в бой. Какие будут соображения? С чего начнем‑то?
Кто‑то саркастически хмыкнул, и тоном, обычным для Шеманихина, предположил:
– Несомненно, попытаемся попасть внутрь.
Несколько человек засмеялись.
– А военные не знают как это делается? – спросил долговязый энергетик по имени Богдан – Павел часто сталкивался с ним в жилом секторе. Фамилии – не помнил, только имя.
– Военные не знают, – сообщил из‑за терминала лейтенант Хардуэй. – Иначе мы бы его уже вскрыли.
– А что скажут наши уважаемые ксенотехники?
Двадцать четыре пары глаз воззрились на Шеманихина и Павла. Только Хардуэй да мордастые охранники у шлюза продолжали глядеть туда же, куда и раньше: Хардуэй – в куб‑экран, охранники – в пустоту.
– Давно бы так, – удовлетворенно проворчал Шеманихин. – Наш выход, Паша.
Павел вздохнул, прошел к ближайшему столу и водрузил на него чемоданчик.
– Ребята! – обратился к остальным Пасулько. – Давайте‑ка покамест с аппаратурой разберемся. Чего тут имеется…
Ребята дружно расползлись, мгновенно породив тихий рабочий гомон.
Павел вдруг остро почувствовал, что исследовательская группа начинает становиться командой. Сплоченной командой, почти организмом, где каждый будет знать, что ему делать. Ему нравилось работать в команде. Как не крути, любой из них был достаточно узким специалистом. И как военные умудрились ограничиться всего двадцатью шестью кандидатурами в экспертную группу для него оставалось загадкой века. По прикидкам Павла для любой серьезной исследовательской работы необходимо было по крайней мере человек триста.
А их всего двадцать шесть.
Шеманихин уже вооружился сканером.
– Так, Паша… Готов?
– Сейчас.
Павел вешал на пояс приборы и крепил датчики.
– Чем там у нас Рой обыкновенно пользуется? – вкрадчиво поинтересовался Шеманихин.
– Экзаменуешь? Сегментными полуперепончатыми шлюзами. Квазиорганическими обычно.
Павла трудно было поймать на незнании азов.
– И что из этого следует? – хитро справился Шеманихин.
– Что ты лентяй, – добродушно буркнул Павел. – Пошли обнюхивать…
Собственно, из этого следовало, что одно из немногих мест на поверхности этой с виду совершенно одинаковой с любой стороны сферы будет обладать несколько иной структурой. На «скорлупе» имеются датчики, излучатели, некоторое количество малых шлюзов и портов. И как минимум два больших шлюза: пассажирский и грузовой.
Вообще‑то Павел сначала не понимал – зачем грузовой отсек на скауте? Разведчик должен быть маленьким, юрким, и не должен иметь на борту ничего лишнего. Но Рой есть Рой – то, что земляне сначала приняли за грузовой отсек, на поверку оказалось камерой для младшей матки и ее обслуги. Стационарный грузовой антиграв на самом деле являлся залогом нормальной работы хрупкого организма матки. В рубке управлялся оператор – похожая на паука особь Роя, сама по себе совершенно безмозглая. И, разумеется, связанная с маткой. Не телепатически, как‑то иначе. Что‑то из области ферментного обмена, феромонов и быстрой биохимии.
На подобных скаутах трижды регистрировался экипаж из матки, оператора и двух малых рабочих. Однажды рабочих было трое, а в рубке с оператором обнаружилась еще одна особь Роя, специализацию которой установить не удалось. Склонялись к мысли, что это нечто вроде живого ретранслятора, дубляж корабельных систем связи. Но земные эксперты могли и ошибаться.
Четыре раза – всего четыре раза за двести лет в Союзе людям предоставилась возможность мельком взглянуть на скауты Роя.
То, что люди называли грузовым шлюзом, на самом деле являлось просто основным шлюзом скаута. А то, что по привычке именовали пассажирским – было резервным шлюзом для обслуги. Но привычную терминологию ксенотехники, изучающие в том числе и Рой, решили не менять. Знающий – знает, а остальным все равно.
За десять минут Шеманихин и Неклюдов наскоро обследовали поверхность сферы, изредка поворачивая ее в невидимых лапах гравизахвата. Лейтенант Хардуэй транслировал команды техникам крейсера кратко и толково.
– Здесь и здесь, – наконец пришли к единодушному мнению ксенотехники. – Это грузовой, это пассажирский.
Некоторое время ушло на пометку найденных шлюзов – оказалось, что тривиальный мел не оставляет на поверхности сферы ни малейшего следа. А уж о том, что скорлупа скаута не царапается, не смачивается, и еще целая куча «не» – любой догадывался и сам.
Пришлось зафиксировать скаут в гравизахваты и метить пол трюма напротив шлюзов.
– Теперь запоры…
Любой шлюз управлялся автономной сервомышцей – мотором это устройство земные инженеры в свое время назвать не рискнули. Мышца подчинялась сигналам – либо внутренним, с панели управления шлюзом или с центрального капитанского пульта; либо внешним – с парольного датчика или дистанционного устройства.
Панелью управления шлюзом Шеманихин и Павел Неклюдов воспользоваться не могли. Равно как и капитанским пультом. В силу того, что находились вне корабля. Оставалось одно – обмануть внешний датчик, наверняка запароленный на уровне биоматрицы владельца. Владелец (а точнее – то, что от него осталось после залпа), если верить военным, также находился внутри скаута. Следовательно, его матрица была недоступна.
Почти сорок минут Шеманихин и Неклюдов колдовали над скорлупой, выслеживая нерв, которым управлялась сервомышца. Еще полчаса потратили на то, чтобы к нему подключиться, призвав на помощь физиков и специалиста по субатомному сканированию и диффузным внедрениям.
Когда микропроцессор мышцы выдал код неверного сигнала и иллюзорная голографическая стрелка универсального измерительного прибора заметно колыхнулась, Шеманихин провозгласил: «Фу! Полдела!»
И потребовал полную мощность многопотокового монстра, которого военные реквизировали у спасателей, в течение как минимум двух часов.
Прибор регистрировал возврат неверного кода сто семьдесят две с чем‑то тысячи раз в секунду. Стрелка, понятно, это не отображала – подобное выходило за возможности человеческого глаза. Стрелка просто застыла в пиковой точке.
– Лейтенант! – обратился Шеманихин к Хардуэю. – Какой компьютер смонтирован на крейсере? Головной, я имею в виду.
– «Черный коралл», работы свайгов. Послабей, конечно, чем этот… – он кивнул на безмолвно трудящийся купол. – Но все же.
– Если дадите его мощность, управимся быстрее. Запроси капитана.
Хардуэй без колебаний подался к микрофону‑бусине за терминальной клавиатурой. Говорил он по‑английски, быстро и неразборчиво. Наконец обернулся к Шеманихину.
– Вообще‑то идут расчеты очередной пульсации. Но большую часть мощности капитан согласился дать. Причем, он снимает боевую блокировку, а это почти удвоение по сравнению с обычным режимом. Линкуйтесь. Прямо по шине, вам дают судо‑доступ.
– Спасибо, что не рутовый, – проворчал Шеманихин усаживаясь за клавиатуру ближайшего терминала и открывая рабочую консоль. – Я бы этого явно не пережил…
Павел усмехнулся. Дай Шеманихину рутовый доступ – и он бы точно уронил всю корабельную систему. И исчез бы за барьером без следов и надежды на возвращение еще один крейсер земной доминанты…
Визуально после подключения к расчетам корабельного компьютера ничего не изменилось. Минуты истекали и исчезали в энтропийном потоке.
Павел контролировал отсев ошибочных вариантов, и отсекал заведомо неверные массивы кодов – их можно было прогнозировать на основе уже имеющихся результатов. Вскоре пришлось к этому же припрячь двух биологов‑генетиков, потому что Павел перестал успевать – массивы разрастались на глазах.
Он не заметил, как промелькнуло больше двух часов.
В какой‑то момент времени терминал коротко пискнул и высветил в головной куб‑экран зеленую метку. В матовом боку корабля, похожем на каплю запыленной ртути, возникло что‑то вроде небольшой воронки, которая сразу же затянулась.
– Есть! – азартно выкрикнул Шеманихин. – Паша, крути назад и вычленяй!
– Кручу! – пальцы Неклюдова лихорадочно плясали по клавиатуре. Пользоваться бионасадками он не любил: чуть отвлечешься, и команды начинают расплываться, комп озадачивается и принимается все время переспрашивать… С клавиатуры как‑то привычнее и надежнее, хотя и медленнее.
Довольно быстро Павел отыскал нужный код. Вряд ли он стопроцентно отражал сматрицированный пароль астронавта‑перевертыша, но управление сервомышцей на него реагировало, а это главное.
– Кидаю единичный, – предупредил Павел и отослал подобранный код на нерв.
Во ртутной капле снова возникла воронка – глубиной сантиметров пятнадцать и диаметром двадцать пять. Корпус корабля она не прошила, но начало было положено.
– Размер взят, – сообщил один из биологов, который прекрасно понимал, что происходит. Ужатая до двадцати шести человек экспертная группа состояла, конечно же, из людей с несколькими специальностями сразу.
– Отслеживайте… – предупредил Павел и отослал несколько подобных кодов.
– Стоп! – в один голос заорали биологи. – Уменьшается! Инверсируй!
– Понял, – Павел принялся менять коды в другую сторону, косясь на биологов. Шеманихин тем временем удерживал и нейтрализовал нервные сигналы корабля – естественную реакцию на не вполне верные коды.
– Растет, родимая! – радостно комментировали биологи. – Правильно роете, ксеносы!
Вскоре воронка продавила оболочку корабля насквозь. Открылось крохотное, мизинец не пролезет, отверстие, из которого струйкой вырвался не то дымок, не то пар. Оно светилось мягким светом, словно кошачий глаз. Павлу на секунду показалось, что дымок сконденсировался в призрачную фигуру в желтоватом балахоне, но он тряхнул головой и наваждение мгновенно прошло.
Приблизительно с полуметрового диаметра отверстие перестало иметь идеально круглую форму – оно больше не росло в ширину, только в высоту, и все сильнее напоминало неправильный яйцевидный эллипс. Острым концом вверх. Растянуть отверстие до практически максимального размера – метр семьдесят пять по вертикали было делом техники.
– Все, Виталик! – выдохнул Неклюдов еще через некоторое время. – Фиксируй и морозь…
Шеманихин поманипулировал сигналами и отсек нерв сервомышцы от корабельной системы. Теперь шлюз заклинен в открытом положении.
– Готово! – Шеманихин довольно хлопнул в ладоши. – Чей теперь выход?
– Наш, – сообщил капитан Куксевич, появление которого в пылу работы никто не заметил. Впрочем, по некоторой размытости очертаний его фигуры Павел догадался, что это голограмма. Капитан сейчас где‑то в другом месте и следит за работой дистанционно. – Ювелирная работа, господа техники, хотя и несколько неторопливая. Теперь попрошу всех отойти в сторону и по возможности ничего не трогать, пока корабль не будет осмотрен…
В трюмный шлюз гуськом втягивались десантники в боевых скафандрах‑жилетах. Короткоствольный бласт каждый их них держал наизготовку.
Перед открытым шлюзом скаута, оказывается, успели поставить силовой экран. Точнее даже не перед шлюзом – отверстие в боку корабля как бы накрыли двойным куполообразным защитным полем. На случай, если внутри кроется что‑нибудь опасное.
По одному десантники проходили сквозь поле – Хардуэй включал режим перепонки сначала на внешний слой защиты, потом на внутренний.
Павел изо всех сил пытался представить – что видят сейчас солдаты? Ему никогда не приходилось бывать на кораблях Роя лично. Если честно, представить ничего не получалось.
Десантура осматривала корабль меньше пяти минут. Видимо, капитан получал от них доклады, потому что изредка бросал короткие реплики. Потом сказал:
– Хорошо! Группе охраны занять позиции, остальные выходите!
Из голоса его исчезла большая часть напряжения. Видимо, десантники ничего опасного не обнаружили.
Часть десантников покинула корабль, часть осталась внутри.
По графику сейчас полагалось сделать заключение по атмосфере внутри скаута и либо признать ее нейтральной, либо заменить на таковую.
Оба биолога снова уселись за терминалы. Их вердикт был однозначен: атмосферу менять не нужно.
– Снимайте поле, – обернулся один из них к Хардуэю, осуществлявшему общую координацию штурма.
Поле сняли.
Пасулько хлопнул в ладоши и громко объявил:
– Так! Группа первичного осмотра – приступаем!
В группу входило шесть человек – Сам Пасулько, оба ксенотехника и трое старших остальных групп – физик, инженер и энергетик.
– Оперативный комментарий не забывайте, – напомнил капитан Куксевич. Что с видео?
– Заканчиваю! – доложил техник‑вояка, появившийся в трюме вместе с десантниками. Он крепил миниатюрные камеры к одежде экспертов, которым предстояло первыми войти в корабль. Первыми после десантников.
Павлу навесили две камеры‑бусинки: на грудь и на правый рукав.
– Начали!
Пасулько, пригнув голову, прошел шлюз.
Внутренность корабля напоминала внутренности какого‑то чужеродного людям организма. Или гигантский улей. Стены были неровные, с выростами и выступами, общий рисунок которых казался хаотичным, но циклическим: через достаточно большой промежуток рисунок повторялся.
Шлюз открывался в короткую овальную камеру; камера прилегала к другой, очень похожей, только побольше размерами. К этой в свою очередь прилегали еще три: справа, видимо, грузовой отсек, он же – камера матки; прямо – рубка и слева, вероятно, санитарный блок. Грузовой отделялся от остального пространства внутренним шлюзом, рубка и санблок – незакрывающимися арочными проемами.
Видно было, что в санблоке, рубке и промежуточной камере дежурит по десантнику.
Пол скаута был практически плоским; он делил сферу на две неравные части: меньшая оставалась под полом, и там, несомненно, крылись гравигенераторы, собственно икс‑привод и энергонакопители. Большая часть приходилась на кабину. Потолок в каждом из помещений оставался неровным, в точности повторяя очертания купола сферы.
Виктор Пасулько, ни секунды не колеблясь, направился в рубку. Идущий вторым Шеманихин тоже не задержался в промежуточной камере. Третьим в рубку вошел Павел, и, если учитывать, что там уже находился десантник, в рубке стало тесновато. Впрочем, еще два эксперта сумели втиснуться, а шестой уже не влез – направился покуда к шлюзу в грузовой отсек посмотреть что там к чему.
Первое, что бросилось в глаза Павлу в рубке – безобразная куча метаморфированной органики. То, что раньше было перевертышем. Именно перевертышем, и никем иным: только их организм так реагировал на нейтронный импульс. Только они обладали такой бешеной клеточной изменчивостью. Будь на месте этого неудачника человек – он бы тоже являл собой не слишком приглядное зрелище, но человека, хоть и обезображенного залпом нейтронки, в нем удалось бы опознать. Организм оаонс реагировал иначе.
– Комментарий, – с нажимом напомнил капитан «Вагранта».
– Кхм… – Пасулько оторвался от созерцания останков перевертыша выразительно поглядел на Шеманихина.
Тот не выглядел удивленным или подавленным.
– Мы в рубке. Сразу хочу отметить, что как и ожидалось, этот корабль вряд ли приспособлен для особей Роя. Он явно адаптирован для нужд иной расы, а возможно, что и нескольких морфологически подобных рас. Во всяком случае, человек или перевертыш чувствовал бы себя здесь вполне комфортно.
– С чего такие выводы? – поинтересовался капитан. – Не подумайте, что я не доверяю вашему опыту, просто хочу понять.
– Кресло, – пояснил Шеманихин, и повернулся так, чтобы навешенная на него камера захватила пилотское кресло. – Не правда ли, вполне обычное с виду кресло? Особям Роя такие ни к чему. Это раз. Второе – общий дизайн пульта управления и особенно – манипуляторов. Они приспособлены под антропоморфную кисть. Люди, свайги, цоофт, азанни, оаонс – любой представитель вышеназванных раз сможет пользоваться подобными манипуляторами. Хотя, нет, азанни отпадают – им вместо кресла перед пультом понадобился бы насест. Свайги, кстати, тоже отпадают – в этом случае спинка кресла была бы иной формы. Не сплошной, а с отверстием для хвоста…
Павел видел, что Шеманихин продолжает пребывать в рабочем азарте. Он размышлял вслух, делал выводы и делился ими с окружающими.
– Значит, этот скаут адаптирован для перевертышей, людей или цоофт. Возможно, для ратэо, но ратэо в этой рубке было бы, пожалуй, тесновато.
Далее. Сам пульт. Я вижу, что комп имеет обширную периферию и драйв‑приводы под все известные мне стандарты носителей. А именно: вот это биоприставка под запоминающие органы Роя. Далее, драйв под стержни азанни‑цоофт. Под наши лазерные диски – кстати, уточнили, какую модель покупал перевертыш на Орионе? Похоже, эту. Так, дальше. Вот это – считыватель пластингов стандарта Свайге. И вот, с краешку, резонансный драйв а'йешей. Честное слово, капитан, я еще никогда не видел в рубке малого корабля драйвы всех мыслимых стандартов.
Павел все то, что рассказывал Шеманихин, естественно, понял и сам. Поэтому у него оставалось время, улучив минутку оглядеться.
Когда он взглянул под ноги, первым побуждением было вскрикнуть, но что‑то его удержало.
У самой стены, опираясь на еле выраженный плинтус, лежал диск. Земной диск, к одному из приводов с пульта. Тому самому, наверное, который был куплен перевертышем на Орионе. Диск лежал рабочей поверхностью вверх, и поверхность эта была похожа на небольшое зеркальце.
С некоторым трудом – тесно же! – Павел присел.
По идее он должен был увидеть в «зеркальце» собственное отражение. Собственно, он сначала и решил, что видит отражение. Но когда отражение поднесло палец к губам, в универсальном межрасовом жесте призыва к молчанию, Павел растерялся.
Потом понял, что видит в «зеркальце» перевертыша в одной из форм метаморфоза. Перевертыш внимательно глядел прямо на Павла и продолжал призывать к молчанию.
«Что делать‑то?» – подумал Павел, смешавшись.
Он сидел левым боком к диску, поэтому грудная камера показывала сейчас ракурс вдоль вогнутой стены рубки, а камера на рукаве – вероятно, чью‑то задницу. Диска же, кроме Павла, не видел никто.
Он нерешительно протянул к диску руку, и отражение перевертыша утвердительно кивнуло.
Чувствуя себя до невозможности странно, Павел взял диск, потихоньку переправил его в карман куртки, и, никем не замеченный, встал.
Работа с изделиями чужих приучила Павла ничему не удивляться. Этот диск, видимо, только с виду кажется земным. Иначе как нормальный психически человек может увидеть в обычном оптическом кругляше вместо собственного отражения какого‑то перевертыша?
«Может, это запись? – подумал Павел. – Просто совпало: перевертыш как раз кивнул, а я решил, что он одобряет мое молчание и желание припрятать диск до поры до времени.»
Желание это возникло у него само собой, в момент, когда палец чужого застыл у тонких, едва различимых в крохотном «зеркальце» губ.
Но отчего оно возникло – Павел не понимал. Да и не стремился понять – он просто принял его, как должное.
До момента, пока капитан не разогнал всех спать – после восемнадцати часов работы – Павел иногда вспоминал об этом диске и украдкой нащупывал его сквозь плотную ткань куртки. Иррациональное желание никому о диске не говорить со временем только крепло.
Поспать им позволили шесть часов, не больше. Завтрак принесли прямо в каюту расторопные молчаливые стюарды. Вчерашняя пахота на борту трофейного скаута, конечно же, не могла пройти бесследно: в зеркале Павел увидел хмурого и взъерошенного мужчину лет тридцати с темными кругами под каждым глазом и вид имеющего заметно утомленный. По хорошему, следовало поспать еще часов шесть, не меньше, но Павел не сомневался, что военные не позволят.
Шеманихин выглядел примерно так же. Беспрерывно зевая, он кое‑как умылся и набросился на завтрак. Вчерашние бутерброды хоть и не позволяли голоду напоминать о себе, все же на полноценное питание не тянули.
– Как думаешь, Паша, – осведомился Шеманихин, не переставая жевать. – Раскусим?
– Вряд ли, – усомнился Павел. – Обычный черный ящик. Мы даже измерить ничего не сумели. А вскрывать его не порекомендует ни один ксенотехник.
Шеманихин уныло кивнул.
– М‑да. Вот заразы! Как же они все это реализуют, а? Ну, хоть бы манюсенькая зацепочка, чтобы знать от чего вообще плясать и в каком, понимаешь, направлении…
Исправно проглотив свою порцию, Павел не утерпел и подсел к своему портативному переносному терминалу. Тем более, что Шеманихин, насытившись, впал в задумчивость, плюхнулся на койку и вознамерился оставшиеся до начала второго рабочего дня (которого по словам военных не существует) минуты продремать.
На всякий случай Павел погасил куб‑экран и надел проекционные очки.
Драйв проглотил находку без единой проблемы. Диск не просто выглядел как земной – данные были записаны именно по земному стандарту. Довольно быстро Павел понял, что на диске наличествует стандартный астрогационный набор программ, готовые расчеты каких‑то трек‑курсов и куча свежих поправок к гравитационным лоциям. Во всем этом Павел не особенно разбирался, поскольку пилотской практики у него почти не было.
Потом он обнаружил броузер мгновенной почты, и более всего его потряс флаг «оплачено без ограничений».
У него мгновенно взмокли ладони. Во‑первых, в данным момент он стал нарушителем, потому что экспертная группа эскадры Тахче работала в условиях полной изоляции. Даже личные карты отобрали, чтоб не было соблазна пробиться на любой узел связи через ближайший ретранслятор. А тут – мгновенка, которой нипочем расстояния! Еще одно порождение разума чужих. Естественно, Павел знал, как такой связью пользоваться. И, естественно, ровным счетом ничего не понимал в принципах ее работы. И, естественно, пользовался ею всего раз‑другой, во время обучения, за счет колониального управления. Личные сеансы стоили совершенно непредставимых денег и простому ксенотехнику были, конечно же, не по карману.
Флаг на этом диске гласил, что переговоры будут оплачены в любом объеме в течение неограниченного срока.
Клондайк. Эльдорадо. Обладая таким диском Павел мог смело бросать работу и жить припеваючи остаток дней.
«Что‑то не так,» – усомнился он. Не верилось, почему‑то, в такую грандиозную халяву.
Он присмотрелся, и понял – что не так.
Броузер был раз и навсегда настроен на один‑единственный адрес.
Разочарование было не очень сильным. Павел Неклюдов привык думать, что манны небесной не существует вовсе, а бесплатный сыр можно отыскать только в мышеловке. Жизненный опыт лишь укрепил его уверенность в этом.
Воспользоваться броузером Павел не решился. Запрет все‑таки… Иди‑знай, умеет ли Рой пеленговать передачи мгновенки? Несчастный «Вагрант» мечется по Галактике, скачет, как блоха по кобыле, только бы не засекли. А добрый ксенотехник Неклюдов полезет по адресу мгновенки и засветит крейсер с бесценным трофеем. Нате, муравьишки. Возвращайте свое. А потом берите к ногтю колонию Тау Хромой Черепахи – за наглость и прочее.
В общем, Павел спрятал диск в сумку. И направился в трюм, поскольку за ним и Шеманихиным уже явился очередной вояка‑посыльный.
Второй день не продвинул исследовательскую группу ни на шаг. Сначала Шеманихина и Павла попросили осмотреть найденный в грузовом отсеке чешуйчатый брикет, похожий на лежачий шкаф. Они осмотрели. Очевидно было одно – шкаф этот не имел отношения к икс‑приводу, двигательным системам вообще и, скорее всего, к скауту отношение имел очень и очень косвенное. Скорее всего, это груз, сказал Шеманихин, и Павел вполне согласился с таким заключением.
Открыть шкаф не сумели, да не очень‑то и пытались. Так и бросили в грузовом, оставив на страже десантника с бластом.
Выходя из отсека, Павел обернулся, и снова ему почудился призрачный силуэт в желтых одеждах, витающий над чешуйчатой диковиной.
Павел, как и в прошлый раз, потряс головой, и морок исчез.
«Спать надо больше», – подумал он озабоченно.
А потом все двадцать шесть экспертов в течение более чем пятнадцати часов тщетно пытались отыскать хоть какую‑нибудь зацепку в постижении принципа работы икс‑привода.
Бесполезно. Ни возня с приборами, ни манипуляции с корабельным компьютером не привели к желаемому результату – матовый монолит, сработанный Роем, коренным образом отличался от привычных людям механизмов. Он не источал тепло, не излучал, не производил шума. И не реагировал ни на что, кроме команд с капитанского терминала. Он просто готов был в любую минуту зашвырнуть скаут за барьер и вынырнуть вместе с ним в сотнях световых лет от точки старта. Нечего было мерять, не с чем сравнивать. И нельзя было привод разобрать.
Замкнутый круг. Пасулько честно сказал полковнику Куксевичу, что эта штуковина непостижима традиционными методами земных наук. Куксевич, вздохнул, нахмурился, предложил не пороть горячку и дал экспертам двенадцать часов отдыха, призвав отдыхать телесно, но не прекращать работу мысли. Его заверили.
И отправились отсыпаться.
Шеманихин как пришел, так сразу и рухнул на койку, даже раздеваться не стал. Павел грустно поглядел в зеркало, потрогал отросшую щетину, и подумал, что если затеет сейчас бритье, будет полным идиотом. Поэтому он наскоро слазил в душ и тоже заполз под одеяло. Кстати, пока он мылся, Шеманихин умудрился раздеться, и при этом он, видимо, не просыпался, потому что одежда как попало валялась рядом с вешалкой, а туфли, одна из которых наползала на другую, напоминали брачующихся коров.
Павел проспал часов пять, потом неожиданно проснулся. Ему ничего не снилось, и никакой шум не потревожил его. Просто сон вдруг улетучился. Некоторое время Павел ворочался, даже попытался внять призыву Куксевича и немного подумать о методе победы над коварным икс‑приводом. Сон не возвращался.
И тогда Павел, толком не отдавая отчета – зачем он это делает? – тихонько добыл из сумки диск, вогнал его драйв, переносной свой терминальчик вместе с очками взял в руки и вновь заполз под одеяло.
Бесшумно раскрылся куб‑экран. Павел с глухой, непонятно откуда взявшейся тоской открыл меню почтового броузера и некоторое время набирался решимости. Потом все‑таки надел очки – Шеманихин тоже мог неожиданно проснуться. Иллюзорный куб погас тут же, едва Павел воткнул штекер от очков в нужное гнездо.
Курсор прыгнул к меню адресов сам. Высветился единственный адрес, на который можно было выйти при помощи найденного диска. По префиксам и расширениям Павел не сумел определить местонахождение адресата. Единственное, что он мог сказать – этот адрес явно за пределами доминанты Земли. Хотя, возможны исключения – посольства, например, пользуются собственными адресами, причем через метрополию – почта‑то мгновенная.
Отогнав сомнения, Павел решительно нажал на иллюзорную кнопку с короткой надписью «Вызов».
Где‑то в Галактике, возможно – за тысячи световых лет, а возможно – в соседней каюте сработал вызов на точно таком же или совсем другом терминале. И кто‑то – человек или чужой – должен был точно так же ткнуть курсором на иллюзорную кнопку, только на этой кнопке другая надпись. Или другой символ.
«Ответ».
Интерфейсный куб броузера растворился – на первый план всплыло объемное изображение.
Человек. Нет… Чужак. Перевертыш. Точно перевертыш, причем метаморфированный в форму, наиболее близкую к людям.
Павел прекрасно разбирался в чужих. По роду деятельности – внешность создателей всегда накладывает отпечаток на создаваемую технику. А Павел был ксенотехником, причем хорошим ксенотехником.
Звуковое сопровождение Павел благоразумно отключил перед вызовом. И теперь только увидел, как шевельнулись губы перевертыша.
Павел вытащил в объем окна бегущую строку и переключил клавиатуру с русской раскладки на интер.
«Я вас не слышу. Набирайте ответы вручную», – посоветовал он незнакомцу.
Мигом возникла ответная строка.
«Кто вы?»
«Человек.»
«Где саркофаг?»
«Саркофаг? – переспросил Павел, потом догадался: – Это такой чешуйчатый шкаф?»
«Да. Он цел?»
«Наверное. А кто вы?»
«Он точно цел?»
«Когда я видел его в последний раз, он был цел.»
«Как давно это было?»
«Около э‑э‑э… Двадцати часов назад. Земных часов…»
«Я понял. Кто вы?»
«Ученый. Исследователь.»
«Вы исследуете скаут Роя, на борту которого находился саркофаг?»
Павел напрягся. Этот перевертыш явно в курсе дел!
«Да. Саркофаг еще и сейчас там находится.»
«Вы имеете доступ к скауту?»
«В принципе, да.»
«Идите на скаут, задраивайте люки и стартуйте по любому из имеющихся на этом диске курсов.»
Павел слегка ошизел от такого предложения.
«Даже если бы я и был согласен, не получится. Скаут сам находится на борту более крупного судна.»
«Это не имеет значения. Привод скаута способен рассчитывать и исполнять операции с настолько незначительной погрешностью, что стартовая сфера превышает по размерам собственно скаут всего на несколько миллиметров.»
Чужак вдруг СТРАННО поглядел на Павла, отчего по коже невольно пробежался холодок, и зачем‑то добавил:
«Земных миллиметров, естественно.»
Вот это было для Павла новостью. Приводы, которыми пользовалась доминанта Земли оперировали погрешностями в сотни метров.
Секунду поколебавшись, Павел набрал:
«Может быть, вы заодно назовете мне причину, по которой я должен это сделать?»
«Сорок пять миллионов пангала. Миллион вперед.»
У Павла брови поползли на лоб.
«Вводите приходный код.»
Словно загипнотизированный, Павел глядел на собеседника. Миллион. Миллион пангала.
Идентификационные карты у исследователей отобрали, но положить деньги на счет можно было и без нее. Если помнить код и номер. Снять деньги без карты невозможно. А положить – пожалуйста.
Он поправил очки, протянул руки к клавиатуре… Код – его Павел, как и многие, помнил наизусть, несмотря на двенадцатизначность цифры после восьми символов интера.
Счет у Павла был льготный, с расширенным сервисом. Открылся дополнительный кубик с надписью: TRANSFER.
Банковские операции в пределах доминанты Земли по традиции велись на английском языке.
Веря и не веря Павел проследил, как на счет ему капнуло – ни много, ни мало – один миллион пангала.
«Ну и дела, – с легким смятением подумал он. – Я разом заработал больше, чем за десять лет после Академии…»
«Ну, как? Когда стартуете и будете вне досягаемости кого бы то ни было, мы обсудим условия, на которых вы сможете получить остальные деньги, а это еще сорок четыре миллиона. Заранее предупреждаю: саркофаг обязательно должен быть на борту, и он должен быть неповрежденным.»
Павел все еще пребывал в смятении.
«Уважаемый, – пальцы плохо слушались, и приходилось на ходу корректировать текст. – Я ученый, а не авантюрист. Я даже стрелять не умею.»
«Стрелять не придется. Придется просто направить скаут по рассчитанному курсу и прибыть в указанное место. После этого получайте денежки, и гуляйте на все шесть сторон.»
«Я никогда не водил корабли.»
«Это просто. Диск будет с вами, и любая консультация будет доступна в любое время.»
«Мне надо подумать.»
«Торопитесь. Больше я не скажу ни слова. Лучше будет, если вы вызовете меня откуда‑нибудь из глубокого космоса, и вы будете на корабле один. И с саркофагом – с целым и невредимым саркофагом. Тогда и поговорим.»
Если честно, Павел несколько кривил душой. Корабли пилотировать он умел – не так уж это было и сложно. Опыта у него не хватало, это да, но запустить расчет пульсации, понять, что расчет не содержит фатальных ошибок и стартовать сумеет любой инженер. А Павел считал себя хорошим инженером. Тем более, что на диске уже имеются какие‑то просчитанные курсы, которые нужно только подновить…
Павел вдруг сообразил, что думает не «Лететь или не лететь», а «Как лететь». Словно уже принял ошеломляющее предложение чужого‑перевертыша, обретающегося непонятно где. Возможно, в далекой звездной системе… и вряд ли в соседней каюте.
«Несколько миллиметров, надо же, – вертелось у него в голове. – Интересно было бы проверить…»
«А в скауте дежурят десантники», – мелькнула унылая мысль.
Тем не менее Павел усыпил терминал, тихонько встал и принялся одеваться. Шеманихин ровно сопел на соседней койке.
Обе камеры с куртки Павел снял и оставил на столе.
Уже перед выходом он спохватился: «Диск!»
Торопливо вынул блестящий кругляш из драйва и сунул во все тот же карман куртки.
«Ну, – подумал Павел. – Поглядим…»
Что именно он вкладывал в это «Поглядим», Павел предпочел не уточнять. В конце концов, миллион пангала за то, чтобы встать и прогуляться до трюма – неплохой гонорар.
Все, кого он встретил по пути до центрального ствола и от ствола до тактического трюма, не обращали на него никакого внимания. Кое‑кто здоровался, хотя Павел узнал всего одного военного. Наверное, они все знали экспертов в лицо. У трюмного шлюза, привалившись к переборке, скучал одинокий десантник. Павел отметил, что скафандр его отключен.
Десантник Павлу просто кивнул:
– Что, осенило? – спросил он с участием в голосе. Наверное, он знал – что такое идти на пост в неурочное время. Но шел, ибо работу выбирает каждый себе сам.
– Да, появилась одна мыслишка… Не хочу всех будоражить, вдруг ошибся.
– Бывает, – вздохнул десантник отворяя шлюз.
Трюм был все так же ярко освещен. Поверхность скаута тускло отблескивала в свете юпитеров. Павел на миг представил, как этот шарик мгновенно исчезает, уходя за барьер. Праздничный свет, растерянность, потом легкая паника охраны, Куксевич, мечущий громы и молнии…
Картинка была настолько яркой, что Павлу пришлось потрясти головой, чтобы ее отогнать.
У открытого шлюза скаута десантников было трое. Все с любопытством уставились на приближающегося Павла.
– Что, профессор? – спросил один. – Не спится?
– А ты бы и рад прикорнуть, – подколол Павел, – да служба не позволяет. Или ты прикорнул, пока никто не видит?
– Да пошел ты, – сердито шикнул десантник. И что‑то еле слышно добавил – видимо, непечатное.
– В корабле есть кто‑нибудь? – справился Павел по возможности нейтрально.
– А что?
– Не люблю, когда заглядывают через плечо.
– Тогда пляши: никого. На охране только мы. Можешь задраить шлюзы и попробовать смыться!
Десантники довольно заржали, а Павла сначала бросило в холод. Потом он сообразил, что вояки просто веселятся – они и мысли не допускали, что корабль может стартовать не из космической пустоты, удалившись от любого достаточно крупного гравитационного очага, а вот так вот, прямо из трюма эскадренного крейсера «Вагрант».
– Непременно попробую. Вы тогда не удивляйтесь, если шлюзы задраятся.
И он нырнул в отверзнутый зев шлюза, откуда лился желтоватый свет, подобранный по спектру под родное солнце перевертышей – Оао.
Первым делом Павел направился поглядеть на саркофаг. Кстати, почему саркофаг? Там что, действительно замурована какая‑нибудь спящая красавица? Тогда понятно, почему перевертыш‑меценат так пекся о целостности саркофага.
Нет, ну времена! Человеку, которого видят впервые в жизни, предлагают угнать трофейный скаут и тут же переводят на счет целый миллион! И обещают еще!
«Подумай, Павлуха, – нашептывал внутренний голос. – Неужели тебе заплатят эти чертовы миллионы? Если ставки так высоки, значит тут замешана публика, покрупнее и позначимее, нежели какой‑то там ксенотехник из провинции. Сожрут и не поморщатся.»
Но кто‑то азартный и алчный внутри возражал: «А миллион‑то у нас уже в кармане! Чем черт не шутит – вдруг и остальное заработаю?»
Саркофаг пребывал в грузовом отсеке, то бишь в камере матки. Целехонький. Отблескивал чешуйками и загадочно…
Павел долго подбирал нужный глагол, но поскольку саркофаг ничего не делал и делать не мог, глагол не подбирался. Наконец, Павел извернулся и сформулировал: и выглядел загадочно.
Конечно! Если за этот невзрачный шкаф сулят миллионы, он – хочешь‑не хочешь – будет выглядеть загадочно!
Второе, что сделал Павел, это проверил пищевую камеру, примыкающую к рубке. Там было полно вакуумных пакетов со стандартными белково‑углеводными рационами производства перевертышей. Людям эти рационы вполне годились в пищу, хотя особо вкусными их трудно было назвать. На вид пищи хватило бы месяца на три, а то и поболе. Вода, насколько знал Павел, на скауте циклически регенерировалась, поэтому запасов ее на борту можно было и не иметь вовсе. Кроме того, нашлось несколько упаковок синтетического сока. Тоже производства перевертышей, и тоже годящегося людям.
«Так‑так, – подумал Павел. – Ну хоть бы что‑нибудь не позволяло согласиться с чужаком…»
Он нерешительно опустился в пилотское кресло и так же нерешительно оживил компьютер. Вставил диск в соответствующий драйв. Дал задание системе наведения.
«Корабль будет готов к прыжку через 15 минут, – сообщила система. – Считываю поправки.»
Быстро, подумал Павел.
Он все еще не принял окончательного решения. Но система уже начала расчеты пульсации по курсу, введенному с диска.
«Внимание! Корабль разгерметизирован. Принять меры?»
Надпись мигала.
«Мы подключались к нерву, – лихорадочно прикидывал Павел. – Не нарушится ли управление шлюзами? Не должно, вроде…»
Стопроцентной уверенности у Павла не было. Поэтому он пока игнорировал тревожный сигнал корабельных стражей исправности.
«Корабль будет готов к прыжку через 12… 10… 8 минут.»
Цифры в кубе медленно менялись. Время до прыжка таяло. Павел сидел в пилотском кресле ни жив, ни мертв.
Казалось, прошла большая часть вечности, пока система наведения сообщила:
«Прыжок просчитан. Подтвердите старт.»
«Внимание! Корабль разгерметизирован. Принять меры?»
Нетвердой рукой Павел подтвердил принятие мер.
Надпись продолжала мигать. В рисунке огоньков на индикаторной панели что‑то неуловимо изменилось, и после пятисекундной паузы мигающая надпись сменилась стабильной: «Герметичность установлена.»
Снаружи трое десантников вопросительно уставились на затянувшийся шлюз.
«Боже, что я делаю, – подумал Павел, наводя курсор на кнопку старта. – Что я делаю…»
Старт.
Миг холода и двойственности. Рождение и смерть. Реальность и вымысел.
Десантники в опустевшем трюме «Вагранта» продолжали с недоумением пялиться на место, где только что в прочных лапах гравитационного захвата покоился трофейный корабль. Теперь скаута не стало, а обиженный захват выл от векторной перегрузки.
А еще спустя несколько секунд кто‑то из вахтенных догадался включить сирену.
Тревога. Аврал.
Крейсер «Вагрант» забурлил, словно потревоженный муравейник. Но все это было уже несущественно. Крохотный сферический кораблик исчез за барьером, и очутился в трехмерном мире за двести шестьдесят четыре с третью световых года от стартовой сферы. Он не оставил регистрируемого трека. Он не вызвал гравитационных возмущений в точке финиша. Он был похож на бесплотную тень, не имеющую веса и объема, и не знающую преград.
Впрочем, во многом так оно и было – во время прыжка‑пульсации.
Только Павел Неклюдов, специалист‑ксенотехник достаточно высокой квалификации, по‑прежнему не понимал – как инженерам Роя удалось это реализовать, хотя сам только что пережил все перипетии прыжка.
Некоторое время он сидел в кресле, пытаясь взять себя в руки. Постепенно в голове его выкристаллизовалась единственная мысль: «Самое время вызвать перевертыша…»
Смутную, почти не видимую в желтом свете тень, что колыхалась у арки‑выхода из рубки, Павел не замечал.
Он запустил броузер и вызвал чужака‑незнакомца. Ждать практически не пришлось – тот ответил сразу, словно жил рядом с терминалом связи.
– Ну, как успехи? – спросил он спокойно, но Павлу казалось, что перевертыш волнуется и не хочет это показать.
– Я в космосе, – сообщил Павел сухо. – Сам не понимаю, зачем я это сделал.
– Отлично, – перевертыш очень по‑человечески просиял. – Вам не придется жалеть об этом поступке, я вас уверяю. Думаю, самое время познакомиться. Сделайте одолжение, расскажите о себе.
Павел неопределенно повел плечами:
– Разве это так важно? Впрочем, ладно: меня зовут Павел Неклюдов, я, как вы уже успели убедиться, человек, подданный колонии Тау Хромой Черепахи, доминанта Земли. Ученый‑ксенотехник. Мне тридцать земных лет. Что еще вас интересует?
– Да, в общем‑то, ничего, Павел, – ответил перевертыш на удивление корректно и доброжелательно. – Если хотите, можете звать меня Коллегой, потому что я тоже в известной степени ученый. Извините, но больше я вам ничего о себе не сообщу. Я считаю обещанную вам сумму достаточным для этого основанием. Даже тот миллион, который уже осел у вас на счету – уже достаточное основание, не так ли?
– Да ради бога, Коллега. Не хотите называть свое имя – не называйте. К тому же, я не уверен, смогу ли его произнести. Я ксенотехник, а не лингвист.
Коллега оценил шутку и светски склонил голову:
– Вы нравитесь мне все больше и больше, Павел. Полагаю, мы ко взаимному удовольствию сработаемся. Итак, что мне нужно от вас: приведите корабль с саркофагом в указанную на диске точку. Вас встретят. Вручат деньги. И с этого момента можете считать себя более не связанным никакими обязательствами: купите себе билет куда заблагорассудится. Или корабль себе купите – какую‑нибудь симпатичную яхточку, денег у вас хватит.
– А куда конкретно нужно привести корабль?
– Не знаю, – Коллега всплеснул руками. – На диске сказано. Вы сейчас находитесь…
– Двести пятьдесят – чуть больше на самом деле – световых лет от границ Скопления Хромой Черепахи. Земных лет, конечно. Я еще не ориентировался, поэтому не знаю – в какую сторону и к какому из магнитных полюсов…
Как ученый Павел считал своим долгом уточнять терминологию.
– Ладно. Запускайте астрогационную программу, она все вам расскажет. Павел, я позволю себе дать вам два… нет, три совета. Совет первый: не пытайтесь открыть саркофаг. Ничего с ним не делайте, пусть пребывает в том состоянии, в каком он сейчас находится. Совет второй: не пытайтесь нас обмануть. Идите туда, куда указано на диске. Так будет правильнее. Для всех, и в первую очередь лично для вас. И третий совет: торопитесь. Мы и так уже запаздываем…
– Скажите, Коллега, – спросил Павел, подчиняясь смутной догадке. – Я ведь не первый, кто везет вам саркофаг?
– Нет, – честно признал Коллега. – Вы шестой. Или даже седьмой, если считать… Впрочем, это неважно. Знаете, Павел, я, пожалуй дам вам еще один совет, четвертый и последний. Во время полета могут случиться некоторые… м‑м‑м… странности, скажем так. Так вот, не верьте собственным глазам. И тогда все будет нормально. До встречи.
И Коллега отключился. Оборвал разговор, можно сказать, на ключевой фразе.
Странности. Значит, чутье Павла не обмануло. Эта история не так проста и незамысловата, как казалась раньше. Он шестой – или даже седьмой – в чьей‑то эстафете, и эстафетной палочкой, скорее всего, является этот самый саркофаг. До зарезу нужный «им» – кому‑то, кого представляет Коллега. Скорее всего, подумал Павел, никакой он не ученый, а наверняка бандит. Очень крупного калибра. Хотя, не исключен вариант, что он все же ученый, зато работающий на бандитов очень крупного калибра.
Павел вдруг остро осознал, что идти на попятную уже поздно. Он вляпался, и вляпался глубоко. Правда, задание казалось несложным.
«Ага, – вставил внутренний голос. – Предыдущим пятерым (или даже шестерым) задание тоже, скорее всего, казалось несложным. Но они его не сумели выполнить».
Павлу была известна только судьба предшественника‑перевертыша. Незавидная судьба. Обратиться в кучу бестолковой органики под нейтронным залпом… Бр‑р‑р…
Неужели судьба остальных столь же незавидна? А не поспешил ли ты, Павел Неклюдов, угонять чужой скаут с чешуйчатой эстафетной палочкой на борту? Подумай, крепко подумай…
Вместо этого Павел почему‑то вспомнил совет Коллеги номер два. И решил пока ему следовать.
И еще решил крепко запомнить совет номер четыре.
Это было хорошее решение, как оказалось позднее.
Павел вновь обратился к астрогационным программам. Отыскал итоговый трек, отдал команду сориентироваться. Некоторое время комп сверялся с гравитационной картой, потом рассчитал поправки и проложил базовый пунктир.
– Двадцать семь пульсаций, – прошептал Павел, глядя на экран. – Дня три в лучшем случае, а реально – дней пять, если ничего не помешает. Или даже неделя. Удачно.
По галактическим меркам расстояние до цели было небольшим, чуть меньше семи тысяч световых лет. Павлу не понравилось другое: финиш располагался в пределах галактического диска, на самой окраине, в старом шаровом звездном скоплении, известном как Рой‑семьдесят два. Из названия явствовало, что эта область пространства контролируется Роем. И Павлу очень не хотелось на ворованном корабле соваться к существам, этот корабль построившим. Павлу справедливо казалось, что у этих существ могут возникнуть к нему, Павлу Неклюдову, человеку с Тау Хромой Черепахи, разнообразные и не обязательно приятные вопросы. Он не чувствовал, что в состоянии ответить на вопросы адекватно. Скорее наоборот: чувствовал, что ответить не в состоянии. И это беспокоило, причем сильно.
С другой стороны, Коллега сказал, что Павла должны встретить. Возможно, но Коллега не уточнил – чем? Соотечественника Коллеги в окрестностях Тахче встретили нейтронным залпом. Павел сомневался, что встреча такого рода его сколько‑нибудь обрадует.
Тем не менее, он дал добро на окончательный просчет пунктира, и, почувствовав, что проголодался, решил прикончить хотя бы один рацион. Заодно и попробовать – насколько съедобна пища перевертышей. И насколько она вкусна.
Оказалось – вполне съедобна, да и на вкус нова. Хотя, посиди на таких рационах с неделю – наверняка надоест. Но Павел не отчаивался, хоть и был по натуре гурманом. Во‑первых, он не рассчитывал питаться рационами больше недели, а во‑вторых он заметил, что в пищевой камере несколько разновидностей рационов – должны же они отличаться чем‑нибудь кроме цвета упаковки?
Прикончив нечто вроде белкового пюре, Павел запил первую трапезу на борту скаута соком, тоже весьма недурным на вкус, и заметно повеселел.
«А что – подумалось ему. – Приведу этот пузырь к Рою‑72, дадут денег – прекрасно, не дадут – миллион у меня уже есть.»
Тут Павел сообразил, что его личная карта осталась на Орионе. Отобрали перед посадкой в бот. Дабы эксперты не вздумали втихаря связываться с кем‑нибудь с личных терминалов. Идиоты, кто ж будет платить прорву денег ради какого‑то паршивого разговора?
«М‑да, с возвратом карты будут проблемы. Хотя, кто мешает сказать, что Павел полез опробовать какую‑нибудь внезапно сложившуюся идею, а привод возьми, и сработай? Кто ж знал, что его стартовая сфера настолько ничтожна и так точно ложится на корабль? Павел, к примеру, даже в мыслях этого не допускал. А о разговоре с Коллегой все равно никто не подозревает, даже Шеманихин…»
Все, что невозможно проверить, нетрудно выдать за правду.
Некоторое время Павел пытался выдумать правдоподобную легенду, потом решил, что будущее покажет. В конце‑концов, деньги можно положить и на целевой счет, получить одноразовую карту без идентификации. Прилететь втихую на Орион – за деньги можно сквозь любую таможню просочиться. За деньги же вызволить свою карту из военного архива, за деньги ее подпатчить… Потому что Павла Неклюдова, скорее всего, на Тахче будут рассматривать как военного преступника. В общем, имея за душой сорок с лишком лимонов можно сконструировать себе новую личность. По собственному вкусу.
«Назовусь Эдуардом, – мечтательно подумал Павел. – И фамилию надо позаковыристей… Рерих, например. Эдуард Рерих. Обтекаемо и значительно.»
Додумать ему помешал писк компьютерного бластера – система наведения завершила расчеты.
Павел перебрался с обеденного столика к пульту, скомандовал «Старт», и на неуловимое мгновение раздвоился.
Все‑таки было в прыжках что‑то затягивающее. На уровне инстинктов и рефлексов, что‑то физиологическое. Говорят, космонавты привыкают к прыжкам, как к наркотику. И лишаясь возможности прыгать часто сходят с ума.
Павел надеялся, что не успеет до такой степени привыкнуть. Яхту, как советовал Коллега, Павел покупать не хотел. И шастать по обжитой Галактике не хотел. Наоборот, планировал выбрать какой‑нибудь тихий мир на отшибе с курортным климатом, и осесть там навсегда. Ну, по крайней мере, пока денег хватит.
Скаут прыгал еще трижды, прежде чем Павла стало клонить в сон. С каждым разом прыжок задевал в нем что‑то все более глубинное.
Делать ему было совершенно нечего, поэтому бороться со сном Павел не собирался. Растянул давно примеченный гамак и с удовольствием вполз в него, словно улитка в раковину. И забылся в ожидании очередного прыжка.
Снилась ему какая‑то чушь: укоризненный капитан Куксевич грозил пальцем и насылал следом за скаутом орды крейсеров, все как один похожие на «Вагранта». Лейтенант Хардуэй комментировал происходящее суконным языком военных приказов. Павел недовольно морщился – вполне возможно, что на самом деле, не просыпаясь. Потом откуда‑то возник Виталий, с грустью посмотрел на Павла, и сообщил: «А мне за дом на Тахче нечем заплатить…» Павел уже собирался залихватски гикнуть и по‑барски взяться за кредитную карту, но тут вспомнил, что карты у всех экспертов отобрали. Шеманихин ждал‑ждал, потом безнадежно махнул рукой, и ушел вдоль по стволу «Вагранта», к трюмам. Но в трюмы он почему‑то не попал, а попал в грузовую камеру скаута. Прямо от шлюза он неожиданно разогнался и, будто пловец на старте, прыгнул руками и головой вперед. Саркофаг поглотил его, пойдя на мгновение текучими чешуйчатыми волнами, а потом вновь отвердел. Павел постоял рядом, постучал зачем‑то по саркофагу, позвал: «Виталик! Вылезай!», но Виталик не вылезал. Пожав плечами, Павел решил саркофаг просветить чем‑нибудь, но прямо посреди грузового отсека сразу сконденсировалось объемное изображение Коллеги, который печально покачал головой, поцокал языком (Павел еще подумал, что язык у перевертышей совершенно такой‑же, как у любого человека) и сказал: «Я ведь советовал тебе не трогать саркофаг.» «Но я же его не открывал!» – возразил Павел. «Ну и что? Просвечивать его тоже нельзя. Придется тебе, парень, искупить свою вину: полезай в саркофаг сам!» «Но там Виталик!» – Павел даже несколько удивился, хотя, если у саркофага не слишком толстые стены, к Виталику в компанию можно было запихать и Павла, и, наверное, Коллега тоже влез бы. «Нет там Виталика, – злорадно сказал Коллега. – Просветил ты его. Как ваши вояки моего земляка – фить, и нету.» «Так что же? – подумал Павел с тревогой. – Я, что ли, Виталика убил? Своего шефа и единственного друга?» «Убил, – подтвердил Коллега. – Совсем убил.»
И тут Павел в холодном поту проснулся. В рубке царил полумрак – услужливые автоматы погасили почти все источники света. Только над головным пультом слабо мерцал куб‑экран, полный расчетов очередного прыжка. Объемные цифры текли, перескакивали с одного воображаемого кубика экрана на такой же, но пониже, пока не доходили до «донного» слоя. После этого содержимое слоя из экрана исчезало, но Павел твердо знал, что данные исправно пишутся в неуничтожимый лог‑файл.
Он вскинулся в гамаке, и глубоко вздохнул.
– Фу, – пробормотал он с облегчением. – Чушь какая…
С непривычки ломило все тело – до сих пор Павлу никогда не приходилось спать в гамаке.
Он выбрался на волю, мельком взглянул на пульт; свет включился сам собой, едва Павел ступил на пол. Очень хотелось сунуть голову под холодную воду, чтобы смыть вязкие воспоминания недавнего сна. Сдерживая зевоту, Павел направился к санблоку.
Плеснув в лицо воды и взглянув в овальное зеркало, Павел вдруг обмер.
Он не узнал себя. У него было другое лицо – чужое. Вместо узких скул, носа с горбинкой, пронзительных серых глаз и тонких, почти бесцветных губ Павел увидел совсем другие черты. Из зеркал на него глядел кто‑то круглолицый. Чужой. Нос картошкой, губы бантиком. С обильными залысинами, с маленькими, как у откормленного кабанчика глазками. Эдакий самодовольный бюргер откуда‑нибудь с Фалькау или Баслер‑Скиведе.
Павел растерялся, как не терялся еще ни разу в жизни. Руки сами собой метнулись к этому чужому лицу и ощупали – все, нос, щеки, губы… Знакомый шрам на левой скуле – след юношеской драки.
Пальцы шрам почувствовали. В зеркале никакого шрама Павел не наблюдал. И нос – вот она, горбинка… А в зеркале – пончик какой‑то а не нос.
«Врет зеркало, – подумал Павел, наполняясь внезапным гневом. – Оно фальшивое.»
И вдруг, повинуясь молниеносному порыву, он с размаху ударил зеркало кулаком. Так сильно он не бил ни разу в жизни.
Зеркало пошло трещинами, раскололось на несколько частей, которые со звоном рухнули на раковину умывальника. Чужое лицо исчезло.
Костяшки пальцев заныли – Павел взглянул на собственную руку. Мелкие серебристые осколки торчали из уже начавшей кровоточить кожи. Боль толчками втекала в руку.
Некоторое время Павел бездумно стоял перед умывальником, потом отыскал аптечку (еще один довод, что Рой строил и снаряжал этот корабль не для себя), кое‑как очистил руку от острых осколков, промыл и обработал. Аптечка тихо зажужжала, сканируя повреждения, потом впрыснула что‑то обезболивающее, потому что саднить кулак сразу перестало. В довершение иссеченные места были залиты физиологической пастой.
Вернувшись в рубку, Павел крепко задумался. Случившееся решительно не поддавалось никакому разумному объяснению – Павел не страдал галлюцинациями, ни разу в жизни не бредил, да и к гипнозу был практически невосприимчив. Как ученый он посмеивался над мистикой и прочей эзотерикой, последние лет тридцать неожиданно снова вошедшим в моду. Поэтому эпизод с зеркалом внес смятение в обычно уравновешенную душу Павла Неклюдова. Не любил Павел необъяснимое – опять же как ученый.
И вдруг он вспомнил вчерашнее предостережение Коллеги. «Во время полета могут случиться некоторые… м‑м‑м… странности, скажем так. Так вот, не верьте собственным глазам. И тогда все будет нормально.»
Павел подобрался в кресле.
Странности. Вот оно, ключевое слово. Странности. Они уже, видимо, начались.
Павел вспомнил, как бил зеркало, и решил, что поступил правильно. Он не поверил в отражение. И уничтожил его.
«Не удивляться, – подумал Павел. – Попробую… Что еще остается делать? Но получается, что в будущем меня ждут подобные сюрпризы?»
«М‑да, – саркастически заметил его неугомонный внутренний оппонент‑скептик, – ничего себе началась неделька! Угнал скаут из‑под носа военных Тахче и разнес неправильное зеркало в сортире. Да ты герой, Паша!»
Павел фыркнул, и решил оппоненту не отвечать.
Система наведения трудолюбиво загружала корабельный компьютер просчетами очередного прыжка. Из необходимых двадцати семи скаут совершил уже четыре и заканчивал считать пятый. Между третьим и четвертым прыжком погрешность превысила некую условную критическую величину, и комп десять часов кряду тасовал поправки и распихивал их в нужные места нового расчета. Четвертый прыжок, судя по логам, прошел уже нормально.
Оторвавшись от клавиатуры, Павел взглянул на залитую пастой руку, вздохнул и прикинул чем можно заняться на борту.
Выбор был небогатый. Можно было еще поспать, но во‑первых не хотелось, а во‑вторых Павел отчего‑то исполнился уверенности, что ему снова начнет грезиться какая‑нибудь чушь. Можно было поесть, но с утра обычно ничего не лезло, кроме кофе. Кофе в пищевой камере, увы, отсутствовало. Тупо пялиться на работу компьютера и системы наведения – занятие для умственно ограниченных школьников.
И тут Павел вспомнил о саркофаге. О грузе, который вез на Рой‑72. Коллега, конечно, запретил им особо интересоваться. Но оттого, что Павел посмотрит на это чудо природы оно ведь не испортится, верно?
И он, бодро подскочив из удобного кресла, направился к шлюзу в грузовой отсек. В камеру матки Роя.
По дороге Павел задумался – а не заперт ли отсек кодом предыдущего пилота? Как открывали его во время исследований Павел просто не знал, но точно помнил, что к помощи ксенотехников уже не прибегали.
Опасения его были напрасны, шлюз открылся едва Павел коснулся сенсора на маленьком пульте. В стене быстро проросло овальное отверстие.
А за ним сияли звезды. Чернота и звезды – больше Павел не увидел ничего.
Мысли вихрем пронеслись – всклокоченные и беспорядочные.
Сначала Павел решил, что просто перепутал, и каким‑то образом вместо шлюза в грузовой отсек открыл наружный шлюз.
Потом осознал, что его не вышвырнуло в окружающий скаут вакуум потоком воздуха. Да и вообще он жив и здоров, чего не может быть при открытом наружном шлюзе.
Павел протянул руку – плоскость не была блокирована никаким полем. И перепонки не было. Осталось только понять, куда Павел ее протянул – в грузовой отсек или за борт.
Задуматься об этом он не успел – снова подчинившись внезапному и необъяснимому порыву, Павел просто шагнул в дверной проем.
И оказался в грузовом отсеке – звезды погасли как по команде, и вспыхнул обычный для скаута желтоватый свет. Саркофаг серо‑коричневым брикетом покоился в гравизахвате. В самом центре отсека, на высоте сантиметров тридцати от палубы.
Несколько минут Павел рассматривал его, пытаясь убедить себя, что совершенно не интересуется содержимым.
Потом приблизился, обошел саркофаг по кругу.
Каждая чешуйка саркофага казалась идеально гладкой, но пригнаны друг к другу чешуйки были таким образом, что поверхность казалась шероховатой.
Павел протянул руку – стыки чешуек действительно легко прощупывались. К удивлению саркофаг оказался ощутимо теплым, причем тепло было какое‑то глубинное, исконное, что ли. Тепло живого существа, а не нагретого механизма. Едва заметная черта тянулась через всю верхнюю плоскость – Павел подумал, что, наверное, это щель между створками. Углы саркофага были плавно скруглены; один из торцов был просто плоский, а ко второму примыкала непонятная цилиндрическая кишка, слишком короткая, чтобы назвать ее трубой или шлангом. На краях кишки чешуйки выглядели болезненными – иссохшими, отслаивающимися. Павел присел, вглядываясь. Протянул руку, ухватил торчащую чешуйку. Она неожиданно легко отделилась. Чешуйка как чешуйка. Серовато‑коричневая, гораздо светлее саркофага, слегка похожая на матовое стеклышко. Павел повертел ее перед глазами и опустил в карман куртки.
Некоторое время он провел рядом со странным грузом, но добавить что‑либо к наблюдениям не удалось. Саркофаг глубоко упрятал свои тайны и делиться ими ни с кем не собирался. Павел подумал, что его предшественники, наверное, вот так же разглядывали непонятный предмет, за который сулят многие миллионы, и отступали, не в силах постичь его секрет.
«А с чего я вдруг решил, что саркофаг прячет какую‑то тайну? – задумался Павел. – Что в нем, в сущности, необычного? Ящик ящиком, даром, что чешуйчатый. Ну, везут какие‑нибудь мафиозо пару тонн какой‑нибудь наркоты. А Павел голову ломает – тайны, секреты…»
Он склонил голову, прислушиваясь к внутреннему оппоненту. Тот отмалчивался. Так и не дождавшись мысленного ответа, Павел втянул голову в плечи и побрел прочь.
Ответ пришел к нему позже, когда скаут прыгнул еще дважды, а Павел изрядно покопался в бортовом компьютере.
«В самом саркофаге действительно мало странного. Просто рядом с ним происходят очень странные события.»
Павел без аппетита поужинал, забрался в гамак и принялся ждать новые странности.
Ждать пришлось приблизительно полночи.
Пробуждение накатило от острого ощущения чьего‑то чужого присутствия. Павла буквально сковало – не осталось сил двигаться. Самое большее, на что у него хватило смелости – это чуть‑чуть разлепить веки.
Рубка освещалась слабой аварийкой тускло‑желтого цвета. До боли скашивая глаза, Павел огляделся, но никого не увидел. Тогда он бесшумно повернул голову.
И увидел ее. Женщину. Он сразу понял, что в рубке находится именно женщина – по силуэту. Она была либо обнажена, либо одета во что‑то обтягивающее. Склонившись над пилотским креслом, она копалась в сброшенной Павлом одежде. А точнее, в карманах куртки.
Павел был так поражен, что неловко двинулся, и буквально выпал из гамака. Снова зажегся свет, едва он коснулся пола, только на этот раз коснулся не ступнями, а всем телом. Несмотря на падение, глаз от ночной гостьи Павел не оторвал.
Она обернулась на звук, и Павел увидел ее лицо.
Он не впервые видел это лицо, и женщину эту мгновенно узнал.
В семье хранилась старая голография, привезенная из легендарного рейса корабля Ушедших пра‑пра‑прабабкой Вероникой Стародумовой.
Пятеро людей. Слева – разбитного вида парень с грустными глазами и аккуратной щеточкой усиков. Михаил Зислис. Старший навигатор.
Рядом – родственница, бабка Вера, молодая и симпатичная, с толстой косой на плече, смотрит чуть‑чуть в сторону, а не на снимавшего.
В центре – смуглый черноволосый мужчина очень сурового вида, с жестким и озабоченным взглядом. Лет ему на самом деле примерно столько же, сколько и Зислису, но его почему‑то хочется назвать мужчиной, а не парнем. Это капитан – Роман Савельев.
Рядом с капитаном незнакомый Павлу человек – пра‑пра‑прабабка не сумела вспомнить его имя, помнила только, что он погиб во время стычек экипажа Савельева с прихлебателями директората Волги.
И справа – она. Ночная гостья. Юлия Юргенсон. В том же обтягивающем комбинезоне, что и сейчас, только куртки Павла на голографии у нее в руках, понятно, нет. Старший пилот. Худенькая коротко стриженная женщина с неуловимо асимметричным лицом и совершенно обезоруживающей улыбкой.
Голографию эту Павел представил до невероятности ярко, до мельчайших подробностей, словно действительно на нее посмотрел.
Павел вскочил; женщина бросила куртку на кресло и, быстро‑быстро пятясь, отступила к арочному проему в центральную камеру скаута. Свет там и не подумал зажечься.
– Эй! – сдавленно позвал Павел и украдкой приблизился к креслу. Попробовал выглянуть в проем, но с этой точки центральная камера просматривалась плохо.
Вдохнул, решительно сжал кулаки, и вышел из рубки. Свет послушно зажегся.
В центральной камере никого не было. Шлюз в грузовой отсек выглядел закрытым, и таковым оказался, когда Павел проверил.
А еще – прямо по неровным сегментам полуперепонки шла выведенная чем‑то красноватым надпись: две русские буквы.
«Ю Ю»
Надпись еле уловимо пахла малиной.
Павел долго рассматривал две буквы «Ю» и тупо переминался с ноги на ногу.
Во‑первых: откуда, если не из саркофага, взялась на борту женщина в пилотском комбинезоне? Во‑вторых, что она искала в карманах куртки Павла? В‑третьих, а не снится ли это все?
Павел яростно потряс головой. Крепко зажмурился и вновь открыл глаза.
Надпись и не подумала исчезнуть. А он, Павел Неклюдов, начинающий авантюрист‑одиночка, стоял в центральной камере скаута Роя – босой, в казенных военных трусах и майке, и размышлял – скоро ли он окончательно сойдет с ума.
Решив мыслить холодно и здраво, он немного отложил визит в грузовой отсек и пошел умываться‑одеваться.
Первые же пригоршни холодной воды обожгли разгоряченное лицо, и Павел вдруг сообразил, ЧТО могла искать в его карманах женщина из саркофага.
Чешуйку. Которую Павел вчера отковырял от трубки‑кишки и сунул в карман.
Что же еще? Только ее.
Торопливо вытерев руки, Павел чуть не бегом вернулся в рубку и схватил куртку. Сунул руку в карман – левый, это он помнил прекрасно.
Карман был пуст, только несколько обычных комочков свалявшейся пыли, которые можно выковырять из уголка любого кармана во вселенной. А чешуйки – нет.
Оттого, что чешуйки в кармане не оказалось, Павел окончательно успокоился, доумывался, и просидел некоторое время в сортире, злорадно подумав, что когда кто‑нибудь вздумает ломиться сюда же, он с полным правом проорет: «занято!» и даже не подумает поспешить. Спокойствие казалось ему неожиданным и нелогичным, но тем не менее было приятным. Любому приятно сознавать, что спокойствие сохранено, хотя вокруг творится сущая чертовщина.
Потом он не спеша позавтракал, и лишь после этого посмотрел – сколько там осталось лететь. Обещанные Коллегой странности просто надоели. Даже бояться их расхотелось. Возможно потому, что женщина‑морок, гостья не то из прошлого, не то из подстегнутого чем‑нибудь неясным подсознания, не то действительно из саркофага, поспешно сбежала от Павла, хотя он сначала здорово передрейфил, и страхи его были похожи на бессмысленный детский ужас перед тем‑кто‑сидит‑в‑темноте‑под‑кроватью.
Аппаратура скаута рассчитывала восемнадцатый прыжок из двадцати семи. Значит, осталось еще десять. А это от полусуток до трех. Если, разумеется, не будет сбоев, а по наблюдениям Павла привод Роя со сбоями расправлялся не в пример быстрее остальных приводов. Так что, можно потерпеть.
– Не дождетесь, – агрессивно буркнул Павел, машинально оборачиваясь в сторону грузового отсека. – Не сойду я с ума.
Он пошарил по управляющим меню и поинтересовался – есть ли у шлюза в грузовой отсек блокировка. По идее в родных скаутах Роя ее быть не должно. Точнее, если она и есть, то наоборот изнутри грузового отсека, где хозяйничает матка. Но этот‑то скаут явно адаптировали в расчете на факт, что мыслящий и пилот – это одно и то же существо, и место ему – в рубке.
Все оказалось проще. Блокировка имелась, но не с пульта в рубке, а с локального пульта у шлюза, причем ориентирована она была именно так, как хотелось Павлу: он мог запереть шлюз так, что изнутри грузового отсека открыть его стало бы невозможно.
И Павел Неклюдов, чувствуя себя победителем, сделал это.
– Не нужны вы мне! Не нужны! И чешуя ваша паршивая мне не нужна…
Он не договорил: скаут прыгнул в восемнадцатый раз. Пара мгновений двойственности, и в который раз ни малейших возмущений. Ни намека на тряску.
Ему осталось девять пульсаций. Две трети от первоначального числа.
Время до девятнадцатой пульсации удалось даже продремать в кресле перед пультом. Пока Павел находился в нем, автоматика свет в рубке не гасила. До двадцатой – ходил кругами около пульта, то в одну сторону, то в другую.
После двадцать первой его снова сморило – на полу, под гамаком.
Видимо, на этом кораблике все странности обострялись во время, пока пилот спит.
Неожиданное чувство тошноты мигом оборвало сон. Павел судорожно сглотнул и раскинул руки, не находя опоры. В рубке снова было почти темно, и Павел пополам с ужасом и изумлением осознал, что парит между пищевой камерой и косо тянущимся от стены к стене гамаком.
Невесомость забавлялась, неторопливо гоняя его, словно рыбку по аквариуму, по рубке скаута.
«Почему невесомость? – встревожился Павел. – Аппаратура вырубилась, что ли?»
Ценой неимоверных усилий ему удалось дотянуться до гамака, причем ушло на это не меньше пятнадцати минут. Оттуда подтянуться к стене и перелететь к креслу у пульта было уже неизмеримо легче. А кресло, естественно, было снабжено ремнями.
Пристегнувшись, Павел взялся за клавиатуру, и с немым изумлением убедился, что приборы показывают нормальное тяготение – чуть меньше земного. Вероятно, среднее тяготение, пригодное расам, для которых Рой готовил этот корабль.
Едва Павел взглянул на прибор, моментально вспыхнул свет; тело прижало к креслу. На миг показалось, что теперь тяготение нарастает, но испугаться как следует он все же не успел.
Оставалось пять прыжков, если верить компьютеру.
Пожалуй, это было последнее ясно запомнившееся событие за этот короткий перелет. Дальнейшее память услужливо покромсала, видимо спасая Павла от душевного расстройства. Остались разрозненные воспоминания: женщина, похожая на Юлию Юргенсон, беспрепятственно проходит через закрытый шлюз. Павел зачем‑то рассыпает перед наружным шлюзом содержимое двух пакетов рациона. Гамак, наброшенный на кресло, словно ловчая сеть на зверя. Непонятно с какой целью сожженная в центральной камере куртка – как удалось добыть огонь Павел тоже не помнил, но твердо знал, что зажигалки у него не было и нет. Бесплодная попытка скопировать в память бортового компьютера содержимое диска Коллеги и подправить адрес мгновенной почты. Некоторое количество малозначащих мелочей.
И главное, невероятно четкое воспоминание – Павел стоит пере открытым саркофагом, и саркофаг этот изнутри напоминает скорее вскрытую тушу какого‑то большого зверя – сочащаяся сукровицей плоть, прожилки сосудов… Что‑то вроде древнего скафандра, вросшего в эту плоть, а внутри скафандра – снова она, женщина с голографии; смотрит немного испуганно. Неожиданно на голову ей падает непрозрачный шлем, а саркофаг захлопывается.
Очень яркое воспоминание, а потом – тьма.
И, как вспышка, пробуждение.
Полузапутавшись в безвольно обвисшем гамаке, Павел сидел в кресле и тупо глядел в куб‑экран. В кубе светилась короткая надпись на интере: «Финиш».
Некоторое время Павел соображал, что это значит. Возможно, именно это умственное напряжение помогло вынырнуть ему из нервного ступора.
«Финиш», – подумал он. – Может, я уже прилетел?»
Вяло потянувшись к клавиатуре, Павел вызвал астрогационную программу и, удивляясь, что еще не позабыл как это делается, сделал запрос.
«Введенный трек‑пунктир исполнен; время расчетное. Система ждет дальнейших указаний.»
Скаут вместе с Павлом Неклюдовым, беглым ксенотехником с Тау Хромой Черепахи, находился у цели, названной ему Коллегой. В пределах скопления Рой‑семьдесят два.
«Надо вызвать Коллегу, – сообразил Павел. – Надо… Ч‑черт, голова раскалывается…»
Комп пожаловался, что в драйве отсутствует запрашиваемый диск. Павел пошарил на столе – диск отыскался под клавиатурой. Скормив его драйву, Павел загрузил броузер и нажал на кнопку вызова.
Коллега по обыкновению возник на связи почти мгновенно.
– Я на месте, – тихо сообщил Павел.
– Да, мы уже заметили, – не скрывая удовлетворения отозвался Коллега. – Рад, что вы, Павел, в точности последовали моим советам. Ведь в точности, не так ли?
– Последовал, – сказал Павел так же тихо.
– Саркофаг, надеюсь, цел? – поинтересовался Коллега.
– Цел. Во всяком случае, я его не открывал.
Коллега, запрокинув голову, засмеялся, словно Павел очень удачно пошутил.
– Вы молодец, Павел. Признаться, в вас я верил, как не верил ни в одного из ваших предшественников. Ждите, осталось совсем немного. Вас подберут в течение часа‑двух. – Коллега знакомо взглянул прямо в глаза Павлу. – Естественно, я имею в виду земные часы.
– Жду, – сказал Павел, и решительно прервал связь.
Почему‑то невероятно сильно захотелось в этом разговоре оставить последнее слово за собой.
Хоть это ему удалось.
Ждать пришлось чуть более часа; все это время Павел, постепенно оживая, провел в рубке. Даже соку попил. Странности, отчаявшись сбить его с толку в полете, похоже смирились с поражением.
Навигационная система предупредительно пискнула, и Павла швырнуло на стену. Скаут оставался на боку всего пару секунд, потом мягко скомпенсировал чужое гравитационное поле и откорректировал положение в пространстве в соответствии с новым очагом. Пол плавно вернулся на место, а Павел благополучно сполз по стене на пол. Осталось включить обзор и гравиориентировку.
– Ого! – оценил он, взглянув спустя полминуты на крупномасштабный экран.
Совсем рядом, в нескольких десятках километров, из‑за барьера вынырнул чудовищный матовый шар – искусственная планета Роя. Малютка‑скаут стал на нее падать. Павел привычно восхитился той невероятной точности, с которой Рой реализовывал настолько тонкие маневры. Ведь эта громадина выскользнула из‑за барьера по космическим меркам вообще на на расстоянии, а вплотную, причем вектор ее движения и скорость совпадали с вектором и скоростью скаута практически без погрешностей.
Доминанте Земли до подобной точности еще расти и расти…
Он падал точно в центр километровой воронки‑шлюза, открывшейся в оболочке станции Роя. Падал стремительно и неотвратимо, как потерявший ход кораблик на железную звезду.
Станция поглотила скаут; звезды теперь виднелись только в топовом экране, да и то лишь в очерченном жерлом шлюза круге. Труба‑воронка постепенно сужалась.
Путешествие Павла Неклюдова приближалось к развязке.
Фиксации скаута на грунте он, естественно, не ощутил. Впрочем, какой грунт может быть на станции Роя? Скорее, палуба, а не грунт.
Запел сигнал на пульте; оба шлюза скаута самопроизвольно отворились. Вероятно, подчиняясь дистанционной команде. Павел тяжело вздохнул, встал из кресла, вынул из драйва диск и направился к выходу.
Снаружи было светло, но спектр освещения отличался от уже привычного желтоватого света в помещениях скаута. На выходе из своего недавнего пристанища Павел ненадолго задержался и осмотрелся.
Кораблик покоился в гравизахвате совсем низко над палубой – меньше метра. Вместо неба, как и ожидалось, имелась твердь, испещренная пятнами светопанелей, а невдалеке наблюдались стены. Скаут находился словно бы в ангаре, и ангар этот нельзя было назвать просторным даже по меркам скромной человеческой станции «Орион». Краем глаза Павел успел заметить закрывающийся шлюз, и мелькнувшую за перепонкой фигуру особи Роя. А перед открытым шлюзом скаута стояли три перевертыша. Один из них – Коллега.
– С прибытием, – поздоровался Коллега.
Павел молча прыгнул на палубу. Диск он сжимал в руке.
Из грузового шлюза двое похожих на муравьев‑гигантов рабочих Роя как раз выносили саркофаг. Закрытый. Слава богу, невредимый. Все три перевертыша тотчас вперились в него, позабыв ненадолго о Павле. Рабочие тем временем оттащили саркофаг чуть в сторону от кораблика и утвердили на палубе.
Коллега полез во внутренний карман френча – во всяком случае, одежда его очень походила покроем на земные френчи, недавно в очередной раз вышедшие из моды. Извлек не то портативный компьютер, не то какой‑то необычного вида прибор – плоскую черную коробочку.
– Хм… – сказал он. – А ведь порядок. О…
– Стоп, – перебил его другой перевертыш, в похожем френче. Этот был метаморфирован несколько в иную, отличную от Коллеги форму, и человека он мог напомнить разве что в сумерках. – Потом. Сначала разберемся с этим.
«Да уж, – подумал Павел устало. – Хорошо бы.»
Он не испытывал особого страха – вероятно, от той же усталости. И вдруг осознал, что равнодушен практически ко всему в этом мире – к сорока четырем миллионам пангала, к тому, как лучше возвращаться на Тахче и как добывать свою идентификационную карту… Ко всему, кроме одного. Кроме жгучего желания заглянуть в саркофаг.
Этого ему хотелось сейчас больше всего на свете.
– С ним? – переспросил Коллега и снова полез в карман френча. Прятать свою коробочку, надо полагать.
Третий перевертыш, в отличие от своих сородичей одетый в нечто вроде балахона, приблизился к саркофагу, отпихнув попутно рабочего, который был чуть не вчетверо крупнее него, и принялся придирчиво рассматривать чешуйчатую поверхность.
– Итак, Павел, – развел руками Коллега. – Вы честно выполнили свои обязательства. Пора нам выполнить свои. Как вы предпочитаете получить деньги? Наличными? Драгоценными металлами? Трансуранидами? Говорите, не стесняйтесь.
Павел облизнул пересохшие губы.
– Скажите, Коллега, – сказал он непривычно хриплым голосом. В горле першило от непривычного запаха, характерного для внутренности гнезда Роя. – Скажите: что все‑таки там, внутри? В этом саркофаге? Или кто?
Перевертыши переглянулись.
– Он такой же как все, – разочарованно вздохнул второй. – Совершенно такой же.
После этого перевертыш ловко извлек из кармана френча плоский боевой ансайфер и выстрелил Павлу в голову. Удивление даже не успело застыть в глазах мертвого человека‑ксенотехника. Кровь не успела проступить по краям микроскопической раны. Тот, кто завершил черную эстафету, замертво упал на палубу станции Роя в десятке шагов от эстафетной палочки. Оброненный диск с тихим шелестом откатился в сторону.
– Манарра! – Коллега всплеснул руками. – Зачем?
Его партнер неопределенно сложил ладони; ансайфера в его руках уже не было.
– А что, ты правда собирался заплатить ему?
– Конечно! – Коллега, казалось, не одобрял действий партнера.
Третий перевертыш продолжал осматривать саркофаг; происходящее его совершенно не интересовало. Еще меньше происходящее интересовало рабочих Роя, застывших, словно изваяния.
– Всегда ты так, – сварливо произнес партнер, подбирая и критически рассматривая радужную поверхность диска. – Надо быть жестче… Я тебе тридцать пять раз говорил.
Коллега не ответил; вместо этого он вопросительно взглянул на перевертыша в балахоне. Тот утвердительно качнул плечами. ТОгда Коллега вынул из кармана переговорное устройство и кому‑то скомандовал:
– Начинаем!
Одновременно открылись все шлюзы ангара; десятки рабочих Роя принялись стаскивать к саркофагу приборы и органы, собирая их в непостижимую конструкцию‑организм. Действовали они слаженно и быстро. Коллега с партнером наблюдали за ними; перевертыш в балахоне суетился в самом центре событий.
– Ну, что? – не вытерпел Коллега, когда суета и движения немного поутихли.
– Готово, – отозвался перевертыш в балахоне. – Все готово.
– Тогда открывай!
Рабочие Роя, словно по команде, разбежались в стороны.
– Открываю…
Створки саркофага, доселе плотно сомкнутые, разом откинулись, и взорам перевертышей‑оаонс предста…
Впрочем, Павел Неклюдов, авантюрист‑неудачник, все равно этого не увидел.
Его тело чуть позже унесли рабочие Роя; его плоть стала частью плоти гнезда‑планеты. А имя забылось, как неизбежно забываются имена всех, кто в отчаянном спурте пересекает финишную черту затеянной не им эстафеты.

Маленькое авторское послесловие негодующему читателю.

Да, уважаемый читатель, ты вправе негодовать. Коварный автор так и не прояснил – а что же, собственно, кроется там, в саркофаге? Но мне кажется, что попытка объяснить все испортила бы. Правда всегда бывает слишком обыденной, и неизбежно несет разочарование. Поэтому я решил оставить все как есть. Осмелюсь дать только легкую подсказку: тот, кто внимательно прочел роман «Смерть или слава», может догадаться о содержимом саркофага…